Колыбель Боли - Автор Неизвестен

— Отряд, на месте стоять!

Послышался щелчок, и одного из солдат разрывает на части, а осколки принимают в свои объятия тех, до кого им удаётся добраться.

— А ты молодец, Федя. Федя, Федя, — можно было бы услышать слова снаряда.

И только потому, что Фёдор шёл первым и уже находился на пригорке, осколкам удалось погладить лишь его коленки. Крики и шок наполнили горную местность. Кому-то оторвало ногу, а кто-то остался на месте с осколком в голове. Но были и те счастливчики, которых растяжка не достала. Те, что стояли за спинами своих товарищей. Благодаря целым товарищам, им удалось добраться до лагеря, где их мгновенно отправили в госпиталь.

Операция у Феди заняла около тридцати минут; осколки из двух колен удалось удачно вытащить. Ещё четверым товарищам так же провели удачные операции. Пять человек не вернулось с этого задания, и как потом рассуждали остальные, наверное, это был удачный вариант. А те ребята, что остались целы, отправились заглушить свою боль спиртом, чтобы постараться забыть о том, что произошло этим ранним утром. Забегая вперёд, хочу сказать, что ни у одного это не выйдет.

— Доктор, у вас нет желания рассказать мне, почему мои колени синие? Из-за чего у меня невыносимая боль, да и к тому же я не могу пошевелить пальцами ног? Вы ведь сами говорили, что осколки извлечены успешно, и я быстро пойду на поправку, — очень обеспокоенно рассказывал Фёдор доктору.

— Я бы хотел попросить вас не нервничать, это сейчас излишне. По всей видимости, при удалении осколков из ваших колен, раны были некачественно обработаны, вследствие чего в них попали анаэробные бактерии с довольно небольшим инкубационным периодом, которых практически невозможно распознать заблаговременно.

— И что вы хотите этим сказать?

— Обычно медикаментозному лечению это не поддаётся и мы вырезаем мёртвые ткани, но так как омертвление происходит в коленях, способов удалить мёртвую ткань не представляется. Поэтому, чтобы не усугублять положение и не допустить заражение всего организма, мы вынуждены пойти на крайние меры и ампутировать вам ноги. Будем надеяться, чуть выше колен. Это уже будет зависеть от локации омертвления. И да — чем раньше мы начнём, тем больше удастся спасти. Я уж не говорю о возможном заражении крови.

Вряд ли можно представить, как вам сообщают, что сегодня вы лишитесь ног. То есть отныне вы никогда не сможете полноценно пройти рядом со своей любимой, со своим ребёнком, либо же просто выгулять собаку. И вряд ли человек в этот момент, услышав такие слова, может сам оценить, что произойдёт. Как правило, такие новости повергают в шок. Логичным ответом головного мозга послужит отрицание, паника, затем ещё раз отрицание и, в конце концов, смирение. Конечно, смирение приходит после операции, когда ничего уже не поделаешь. Да и после операции это приходит не сразу: сначала ты живёшь, чувствуя огромный дискомфорт, затем постепенно привыкаешь к нему, и уже жизнь начинает казаться проще и, вроде как, это было всегда с тобой. То, что у тебя отняли, никогда твоим не было.

Чтобы усугубить ситуацию ещё хуже, можно было отпустить в шуточной манере что-то вроде: «Зато вы скоро отправитесь домой. Не полностью конечно: часть вас останется навсегда в этих краях, но зато основная часть отправится домой, можете не переживать».

— Что-то мне подсказывает, что без ног мне уже не удастся воевать, — с сарказмом отметил Фёдор.

— Да, вы абсолютно правы. После того как вы немного оправитесь, вас отправят домой.

— Здорово, — без единой эмоции отрезал солдат.

Поезд. Звук дороги. Пролетающие перед взглядом пейзажи. Одно из немногих мест, когда ты можешь почувствовать себя безгранично свободным. Тебе ничего не остаётся, кроме как наблюдать за происходящим. Ты простой пассажир, направляющийся в один из отрезков пути. В эти часы можно позволить себе подумать о чём угодно и не беспокоиться, что тебе следует что-либо делать или о том, что кто-то отвлечёт тебя. Нет, в дороге ты принадлежишь только себе. В дороге ты не можешь ни на что повлиять. Как и наш герой едет к себе домой в свой родной город. Правда его голову занимают совсем другие мысли. Он находится в том смятенном состоянии, когда человек лишился чего-то и не может на это повлиять или вернуть. Сидя в инвалидной коляске, видя пролетающие хутора, он не знает, что будет дальше делать. Не удаётся даже предположить, как продолжится его судьба. Боль и чувство обиды — единственные чувства, которые он ощущает. Злость за то, что судьба так распорядилась, что он не может больше ходить. Ведь он простой человек, который честно жил, отдавал долг своей стране, безукоризненно выполнял все приказы, и за это он отправляется домой на инвалидной коляске, в страну, где жизнь для инвалидов совершенно не подготовлена.

Долг? Долг стране за что? Просто из-за того, что он родился в этой стране? Или что он такого получил, чтобы быть должником своей стране? Ведь в этой стране бесплатно можно пользоваться только матом, чем он, безусловно, и пользовался всю свою жизнь. В конце концов, отдавая долг хрен пойми за что, он лишился ног и, вероятнее всего, обрекал себя на тяжёлую жизнь.

Он вспоминал людей, стоящих на паперти у рынков и в других людных местах, с протянутой рукой и опущенной головой. Ведь у них всегда всё плохо. Правда в том, что в этом мире у всех всегда всё плохо, но у этих особенно — есть вроде бы весомый повод для того, чтобы поныть.

Ему всегда было интересно, неужели для таких людей не находится работа, либо они настолько утонули в своём горе, что работа стала невмоготу. Теперь ему самому предстояло это узнать. В голову прокралась ещё одна беспокойная мысль: что он скажет своей матери, которая придёт встречать на вокзал? Как он оправдается? Ведь она ждёт здорового и целого героя, который воевал ради своей страны, а встретит калеку с парочкой медалей.

У него не хватило духа сказать это по телефону, и он не знал, что говорить при встрече. Он понимал, что она, вероятно, расплачется, а его сердце зажмёт тисками — от этого предстоящая встреча нависла тяжёлым грузом.

Около двух часов этого прекрасного осеннего вечера оставалось до встречи со своим самым любимым и родным человеком. В этот вечер также предстояло принести неизмеримую боль в его сердце. Голова начала кружиться, а в животе что-то скрутило, будто маленькие человечки стали закручивать кишки в его центр, а затем стали сжимать и сжимать их до такой степени, что его начало подташнивать. Меньше всего хочется в такой ситуации блевать себе под обрезанные ноги и привлекать лишнее внимание. В голове возникало слово культя, но оно ему чертовски не нравилось, — именно поэтому он размышлял, чем же возможно заменить его.

Пока что он не видел свои ноги после операции: во время смены бинтов он отворачивался либо закрывал глаза, каждый раз оттягивая этот момент. Складывалось чувство, что если он не видит своих шрамов, то их вовсе и нет, да и вообще у него всё в порядке с ногами, либо это такой дурной сон, стоит лишь чуть-чуть подождать — и ты проснёшься. Тем не менее предстояло посмотреть на свои ноги в новом обличии.

Он подъезжал к своему городу, в котором родился и прожил всю свою жизнь; даже воздух из окна переменился, стал каким-то совершенно другим, каким-то родным, близким, вернувшим его в те времена, когда он не знал, что такое война, что воздух может быть каким-то другим. Каждый раз, покидая свой родной край, ты оставляешь свою душу, а по возвращению будто воссоединяешься с ней. Знакомые места, здания и люди — улыбка сама растёт на твоём лице. Естественно это связано с воспоминаниями, как и всё в нашей жизни.

Почувствовав это тепло, Феде стало ещё горестнее. Ему хотелось остаться одному, чтобы его никто не тревожил, чтобы забыться и пропасть в бесконечности.

До конечной станции оставалось ещё пара остановок. Мысли о том, что эта конечная остановка станет для него последней, не покидали его ни на минуту. Ему удаётся доехать на коляске до выхода — возникает первое препятствие на его пути, с которым самостоятельно ему не справиться — просить о помощи, вот что предстояло, и так до конца жизни. Прощение помощи — его это слишком забеспокоило. Вариантов было не так уж и много: ему приходится просить мужчин, которые выходят из поезда. Конечно, все входят в положение и помогают ему спуститься: для них это просто доброжелательная услуга, но для него это выглядит оскорблением. Выезжая на перрон, он первым делом замечает свою мать, которая стоит и не может пошевелиться. Сжимая губы и напрягая глаза, — он не плакал уже сотню лет, но видя боль в глазах своей матери — удержаться становится практически невозможным. Он начинает толкать коляску к маме, пытаясь улыбнуться, сдерживая шквал эмоций охвативших его сознание. Шок, который поразил её мозг, ещё действовал и оставлял неподвижной. Лишь когда он подъехал совсем вплотную, она немного пришла в чувства, наклонилась и обняла сына со слезами на глазах.