Приключения в стране львов - Луи Буссенар

— Теперь все?

— Все. Надеюсь, выедешь сейчас же? Или есть задержки?

— Задержки? Что вы, господин Андре! Какие у меня могут быть задержки? Я вольная птица.

— Пожалуйте кушать, господа, — сказала, отворив дверь, добродушная женщина с седыми волосами, типичная парижская «одна прислуга».

— Сейчас идем, мадам Леруа. Бедняжка! Для нее будет крушением мой отъезд. Впрочем, я обеспечу ее на время нашего отсутствия — пусть коротает время в компании со скворцом Мальчишкой и собакой Бедой.

На другой день утром Фрике, все в том же своем костюме, прошел пешком от своего дома до Монмартрского предместья и повернул на улицу Лафайет.

Было девять часов. Молодой человек шагал с обычной раскованностью парижского фланера[22], не думая о том, что вечером предстоит отъезд в Брест.

Оглядывая трамваи, витрины, прочитывая афиши, закуривая бесчисленное множество папирос в табачных лавочках, он шел вверх по бесконечной улице, наслаждаясь водоворотом толпы, которая так мила всякому парижанину и так смущает приезжего из провинции.

Но Фрике не гулял, у него была цель — навестить друга.

Знакомых у юноши в Париже было много, но друзей только двое: Бреванн и еще один человек, живший в самом конце улицы, почти в Пантене[23]. Молодой человек намеревался проститься с ним перед отъездом.

Любой другой, отправляясь в такую даль, взял бы извозчика, но Фрике это даже не пришло в голову. Ему напоследок хотелось пройтись по парижскому асфальту, пробежаться по любимым улицам, надышаться воздухом великого города.

Дойдя до одной табачно-винной лавочки, он смело вошел в нее, поклонился молодой особе, сидевшей у конторки, и замер, услышав крики и брань в комнате за лавкой.

— Неудачно я пришел, — прошептал он. — У мадам Барбантон расходились нервы, а когда это случается, для моего бедного друга настает сущий ад. Такой ад, что самому Вельзевулу[24] сделалось бы тошно. Но все-таки зайду и пожму ему руку.

Он стукнул в дверь и отворил ее, не дождавшись положенного «Войдите».

— Имею честь кланяться, сударыня! — произнес он с особенной любезностью. — Здравствуйте, дружище Барбантон!

На эти слова быстро обернулся высокий мужчина в узких панталонах, жилетке и трико, с лицом суровым, но симпатичным, и дружески протянул молодому человеку обе руки.

— Ах, Фрике! Я очень несчастлив, дитя мое!

Дама, в ответ на приветствие, кинула косой взгляд на гостя и ответила, точно хлыстом ударила:

— Здравствуйте, сударь!

Ледяной, чтобы не сказать более, прием не смутил Фрике. Он решил храбро выдержать бурю не отступая.

— Что случилось? Что у вас тут?

— Я доведен до бешенства. Еще немного — и выйдет большой грех.

— Боже, да у вас все лицо исцарапано до крови, — воскликнул молодой человек, невольно рассмеявшись. — Вы, должно быть дрались с полудюжиной кошек?

— Нет, это все доблестная госпожа Барбантон. Вот уже целый час она пробует на мне свои когти. И кроме того, осыпает оскорблениями, позорит честь солдата, прослужившего отечеству двадцать пять лет.

— Ну, может, вы и сами немного вспылили? — заметил юноша, зная, что говорит ерунду.

— Если я и вспылил, то ведь ничего же себе не позволял, — возразил исцарапанный муж. — А мог бы!

Женщина засмеялась противным, злым смехом, от которого передернуло бы самого невозмутимого человека.

— Что бы ты мог? Ну-ка, скажи!

Тон был злобный, вызывающий.

— Несчастная! Хорошо, что я с бабами не дерусь, считая это позором, а то ведь убил бы тебя одним ударом кулака!

— Это ты-то?

— Да! Но я не для того прослужил двадцать пять лет в жандармах, чтобы самому усесться на скамью подсудимых.

— Погоди же, сейчас ты у меня запляшешь. — Она схватила его за седую бородку и стала трепать ее изо всех сил, визжа как резаная:

— Трус и подлец!

Фрике был изумлен и не понимал, во сне это или наяву. При всей своей находчивости, он растерялся, нерешительно вымолвив:

— Сударыня, до сих пор я считал наоборот — подлец и трус тот, кто бьет женщину даже тогда, когда она сто раз того заслуживает.

Но госпожу Барбантон нельзя было ничем урезонить. Продолжая таскать отбивавшегося мужа за бороду, она ответила глупо и грубо:

— Не лезьте с вашими рассуждениями! Очень нужно! Да я и не знаю вас. Явился неведомо кто, неведомо откуда — с улицы первый встречный!

Молодой человек побелел как полотно, выпрямился, устремил на нее свои стальные глаза, загоревшиеся особенным блеском, и проговорил:

— Скажи это мужчина, плохо бы ему пришлось. Но вы женщина. Я вас прощаю.

Отставному жандарму удалось наконец избавить свою бороду от мучительной трепки.

— Фрике прав, — негодовал он. — Тебя спасает, во-первых, то, что ты женщина, а во-вторых, то, что мы французы. Будь я турок, тебе бы голову отрубили за посягательство на бороду мужа, священную у мусульман.

— Шалопай! — взвизгнула госпожа Барбантон и выбежала вон, хлопнув дверью.

— Да, Фрике, милый мой товарищ, я гораздо лучше чувствовал себя у канаков. Тот день, когда нас в Австралии хотели посадить на вертел, не сравню с нынешним — было гораздо приятнее.

— Действительно, характер вашей супруги сделался еще ужаснее. Раньше был уксус, а теперь — купорос.

— И так каждый день. Не то, так другое. Последнюю неделю она изводит меня, требуя, чтобы я подмешивал воду в вино и водку. А я не желаю! Во всем ей уступил, а в этом нет. И не уступлю ни за что. Скорее всю свою торговлю к черту пошлю. Ах, если бы можно было поступить опять на службу!

— Кстати, я ведь зашел проститься.

— Уезжаешь?

— Сегодня вечером и, вероятно, на целый год.

— Счастливец!

— Вы сейчас хотели послать все к черту. Поезжайте со мной. Ведь меня увозит господин Андре.

— Господин Андре? Тысяча канаков!

— Вы же знаете, как он вас любит. Отправляйтесь с нами. Решено? Я увожу вас в Брест. Укладывайтесь, потом вместе позавтракаем, погуляем, как матросы на берегу, а вечером к восьми часам — на вокзал.

— Согласен, — энергично заявил Барбантон. — Через четверть часа буду готов.

Четверти часа не понадобилось. Уже через десять минут отставной жандарм вышел из спальни с застегнутым чемоданом, под ремни которого был просунут длинный и твердый предмет в чехле из зеленой саржи[25].

Исцарапанное лицо старого служаки сияло.

Он прошел с юношей в лавку, где среди сигарных ящиков уже восседала за конторкой Элодия Лера, успевшая прийти в себя после передряги.

— Вы часто выражали желание расстаться со мной, — сказал ей слегка насмешливым тоном жандарм. — Желание это сегодня исполняется. Я уезжаю с Фрике, оставляю вам все деньги, какие есть в доме, беру только двести пятьдесят франков — пенсию за крест. Можете подавать на развод — протестовать не буду. Надеюсь, что за время моего отсутствия примут закон, упрощающий расторжение брака. Счастливо оставаться!