Под мраморным небом - Джон Шорс

громко захлопали. Катхак был популярным видом искусства, и подобные представления мы смотрели почти каждую неделю, но эти артисты считались одними из лучших в Агре. Отец оказал им большую честь: поднявшись с ковра, он дал их солисту, исполнявшему роль императора, несколько серебряных монет. Танцоры поблагодарили императора. Затем потные артисты скатали в рулон бархат и тихо покинули шатер.

Выступление танцоров мне очень понравилось, и, тем не менее, я с завистью поглядывала на своих братьев, находившихся на некотором удалении от нас. Мне тоже хотелось проводить время без присмотра старших. Дара сидел под величественным кипарисом. В руках у него был открытый Коран. В такие вечера он часто читал, хотя изучал он не только священную книгу ислама, но также индуистских богов и другие предметы. Отец, поклонник искусств, гордился тем, что у Дары столь разносторонние интересы. Часто отец и Дара вместе, лакомясь сладостями, рассуждали об архитектуре, поэзии и музыке.

Радостные крики вынудили меня отвести взгляд от Дары. Шах и Мурад – они всегда были вдвоем, так что казалось, будто им никто больше и не нужен, – вооружившись луками и стрелами, с берега реки охотились на карпа. Чуть дальше за ними, едва ли на расстоянии окрика, Аурангзеб, оседлавший своего серого жеребца, пускал его кругами. Пусть я подтрунивала над умением Аурангзеба играть в поло, зато наездник он был отличный, лучше, чем любой другой мальчишка его возраста. Конь повиновался его командам, хотя не далее как три месяца назад я своими глазами видела, как Аурангзеб нещадно бьет своего жеребца бамбуковым хлыстом.

Вдали, за Аурангзебом, который теперь заставил коня крутиться на месте, я видела наш народ. По реке плыли лодки, груженные умирающей рыбой, выловленной в мутных потоках. На берегу женщины чинили сети или красили ткани. Некоторые семьи, как и мы, отдыхали, наслаждаясь прохладой этого безветренного осеннего вечера.

– Сегодня ты была храброй девочкой, – посмотрев на меня, ласково произнес отец.

– Но я лишь сказала правду, – проговорила я. – Ладони у него жесткие, а ему пришлось красть. – Последний раз я сидела у отца на коленях несколько лет назад, но сейчас мне ужасно захотелось прижаться к нему. Однако тело у меня было как ватное, поэтому я опустилась на ковер рядом с отцом. Вокруг шатра слуги, разгоняя сгущающуюся темноту, зажгли факелы.

Мама придвинулась ближе к нам, откинувшись на длинные округлые подушки, которые были подложены нам под спины. Протянув руку, она поправила на моей голове изумрудную черепашку, с помощью которой крепилось покрывало.

– Ты хорошеешь, Джаханара, – сказала мама. – И что более важно, в тебе просыпается ум.

Мое лицо поэты никогда не будут воспевать, как мамино, но я надеялась, что унаследую хотя бы капельку ее мудрости.

– Правда?

– Будь это неправдой, я бы так не сказала.

Отец наклонился к маме и вновь наполнил ее чашу вином. Я тысячу раз видела, как он это делает, хотя даже у менее знатных вельмож это была обязанность слуг. Однако отец предпочитал сам ухаживать за мамой. И если большинство мужчин знатного рода окружали себя молодыми наложницами, то отец любил проводить время наедине с мамой. К другим своим женам он был добр, но навещал их нечасто. Я, хоть и была еще мала, хорошо понимала, что такая любовь, как у отца с мамой, это редкий дар, и неоднократно спрашивала себя, доведется ли и мне испытать подобное счастье. Трудно было представить, чтобы я когда-либо познала блаженство такой любви, стала бы достойной такого человека, как мой отец.

Утомленная, я смежила веки, прислонилась к отцу. Его грудь размеренно вздымалась и опускалась, убаюкивая меня. Он стал гладить меня по голове, и вскоре я уже ничего не слышала, кроме громкого непрерывного пения сверчков. Потом отец уложил меня на ковер у своих ног, подложив подушку мне под голову. Когда он поцеловал меня в лоб, я вздохнула, притворяясь спящей.

– Аллах наградил нас детьми, – прошептал отец. – Такое удовольствие их зачинать и так радостно смотреть, как они расцветают.

Я и прежде слышала об этом удовольствии и сейчас, борясь со сном, навострила уши. Наступила тишина, послышался звук поцелуя. Я приоткрыла глаза и увидела, что лицо отца находится совсем близко от лица мамы, всего лишь на расстоянии толщины пальца.

– Время идет, а я люблю тебя ничуть не меньше, чем прежде. Как такое возможно? – спросил отец. – С годами мое тело тяжелеет, теряет гибкость, руки в непогоду болят. И все же сейчас, когда я вижу тебя рядом, меня переполняет радость.

– Ты удачно женился, – озорным тоном произнесла мама. – Если б ты не встретил меня, то сейчас был бы уже стариком. А я, возможно, все так же продавала бы бусы вельможам, алчным мужчинам, которые думают только о том, как бы угодить своим любовницам. Мужчинам, которые думают не тем, чем нужно.

Отец хмыкнул.

– Глупцы смеются надо мной, говорят, будто я завидую им, завидую тому, что у них много женщин, – сказал он, потягивая вино; его рокочущий голос дарил мне ощущение покоя. – По-твоему, они способны понять, что ради тебя я готов отказаться от своей империи, что без тебя я был бы как сокол без крыльев?

– Тебе бы поэтом быть, – заметила мама с лукавой улыбкой, ибо отец находил удовольствие в красивых словах. – И мы наверняка страдали бы от голода.

– Но, Арджуманд, большинство поэтов пишут о боли, о страданиях, о нужде. Я же мог бы воспевать только любовь – а это скучная тема, по мнению многих. Как мог бы я писать о ненависти, если ненависти во мне нет? Или о зависти? О горе? Нет уж, эти темы мы оставим для поэтов и философов. В моем мире таковых нет.

– В моем тоже.

– Так пусть пишут они, любовь моя, а мы будем жить.

В наступившей тишине я услышала громкий стук своего сердца. И когда папа и мама вновь поцеловались, я закрыла глаза.

ГЛАВА 2

Первое предательство

Если отец был свободен от ненависти и зависти, то одному из его сыновей эти чувства были хорошо знакомы. И все же лишь спустя несколько месяцев, как раз перед весенним равноденствием, я в полной мере осознала, какие чувства переполняют Аурангзеба, и поняла, что он способен на вероломство. Я давно уже замечала, что он враждебно относится ко всем нам: свое недовольство Аурангзеб выставлял напоказ – как свой меч, который он с некоторых пор начал носить. Однажды Дара