Солнечный огонь - Гусейн Гусейнов

Переселившись в исконные области проживания азербайджанцев, армяне, по сути, занялись строительством своего дома в чужом доме. Получалось, как в русской народной сказке: попросилась лисица к зайцу в избу, пожалел он ее, впустил, а она его и выгнала... Но сказки сказками, а реальный замысел царских стратегов был, конечно, таков: образовать на границе империи с мусульманским миром щит из единоверцев армян. Единоверцы, правда, почти сразу же повели себя совсем не так, как от них ожидали русские. Вся де ятельность армянских псевдореволюционных организаций во главе с Дашнакцутюн была направлена на расшатывание устоев Российской империи. А в конце XX века армянский президент Левон Тер-Петросян первым заговорил о необходимости развала СССР. И в этом тоже проявилось коварство и дальние замыслы армян, которые они пронесли сквозь века, кочуя среди других народов, сея там раздоры и смерть. Если же учесть еще и факт, что не без активной армянской помощи взорвалась изнутри Оттоманская Империя, то... Впрочем, об этом еще речь впереди.

Сразу же должен предупредить: я далек от стремления обвинять в целом армянский народ. Это абсурд! Обычный человек с ереванской улицы ни в чем не виноват. Экспансионизм, проявившийся сначала в мечтах об Армении "от моря и до моря", рождался не на уровне индивидуума, а на уровне коллектива. Муравей не понимает, что делает муравейник. Или вот - рой. Нет отдельной пчелы, которая понимает его. Но есть вожаки...

Это не только мои мысли. Я нашел подтверждение им у интереснейшего современного философа из Израиля И.Шамира. О том же писал знаменитый Карл Ясперс в книге "Вопрос о виновности", подчеркивая, что народ нельзя превратить в индивидуум, хотя каждый отдельный человек "обязан чувствовать себя ответственным за политику своего общества..."

Я пока что знаю только одного армянина, который ощущал такую ответственность. И о нем мне тоже предстоит рассказать.

Итак, я летел в те края, о каких провокатор Зорий Балаян в интервью издающейся в Латвии газете "СМ сегодня" на вопрос: "Как один из идеологов нагорно-карабахской трагедии не ощущаете ли вы своей вины перед ее жертвами, перед беженцами?" - ответил следующее: "Я виноват не в том, что начал это, а в том, что поздно поднял свой народ. Видно, у меня не хватило решимости начать с Нахичевани".

Мне вспомнились его слова, когда я ступил на землю, чей мирный покой в 90-е годы, к счастью, не нарушили преступные замыслы Балаяна, хотя уже десять лет Нахчиван находится в блокаде. Ну, а о том, что здесь происходило в 20-е, рассказывал мне мой отец. Видел я и подлинные документы тех лет, буквально пропитанные кровью и слезами беженцев. Вот что свидетельствовал, например, министр-председатель Азербайджанской Республики Хойский 3 апреля 1919 года о положении населения Нахчивана: "Положение беженцев и пострадавших во время столкновения с армянами мусульман не поддается описанию..." Кстати, среди тех, кто приезжал тогда в Баку информировать правительство о ситуации в Нахчиване, был и наш великий поэт Гусейн Джавид...

Нахчиван встретил меня сполохами молний над горной грядой вдали, почти морской свежестью ветра, терпкими запахами воспрянувших от прошедшего ливня трав.

Древний край. Врата Востока. Образцам материальной культуры, найденным при раскопках в Кюльтепе близ Нахчивана, шесть - семь тысяч лет! Красочное описание этого города - столицы одного из вилайетов средневекового государства атабеков Азербайджана дает в своей книге выдающийся азербайджанский историк Зия Буниятов, опираясь на множество арабских источников и записки русского ученого-путешественника Н.Миклухо-Маклая. В этой же книге - "Государство атабеков Азербайджана" - Буниятов, привлекая авторитетные исследования 1912-1913 годов академика И.А.Орбели ("Надпись о построении церкви в Нахичевани"), убедительно показывает, что все претензии армянских историков на Нахчиван-на-Араксе, совершенно необоснованны. Известно также, что при всех тщательнейших археологических раскопках в Нахчиване-на-Араксе, которые велись там на протяжении многих лет, никаких следов развалин христианских сооружений не найдено.

Я ехал по шоссе от аэропорта к городу, а в моем воображении рисовался древний Нахчиван, расположенный на возвышенности, откуда открывалась панорама протекающего рядом Аракса. Город прекрасных дворцов, медресе, мечетей и гробниц. Мавзолей Момине Хатун - жемчужина средневекового зодчества - творение рук гениального Аджеми ибн Абу Бакра Нахичевани, родившегося более 850 лет тому назад.

В то время воды Аракса текли по водоводам вдоль улиц города. Здесь выращивался, как писали Миклухо-Маклай и Казвини, - "самый лучший в мире виноград", хлопок и зерновые. Славу Нахчивана на базарах и рынках Европы и Востока представляли знаменитые изделия его ремесленников. Отсюда вывозили китайские ткани, тончайшие шелковые покрывала, красочно расписанную посуду, искусно выделанные из дерева халандж сосуды, чаши и блюда...

Современный Нахчиван - чистый, уютный и нарядный город - радовал глаз зеленью и розами, высаженными вдоль тротуаров. Районы новой застройки органично перетекали в кварталы старинных домов и особняков. Элементы стиля великого Аджеми, черты национального колорита глаз улавливал и в жилых строениях, относящихся к нашему времени, и в просторных городских площадях.

Мерцал лунным светом белый мрамор мавзолея Гусейна Джавида, являвшего собой как бы запечатленную в камне вечность. А вот и гробница Момине Хатун... Геометрические фигуры на этом памятнике расположены так, что в течение дня, по мере движения солнца, мавзолей окрашивается в разные цвета. Сейчас падавший вертикальным столбом из-за туч солнечный луч превратил это как будто сделанное из кружев сооружение в золотистый мираж, парящий в воздухе. Казалось, мавзолей сам излучает сияние...

Я вышел из автомашины и обошел памятник вокруг. Выложенная плитками дорожка, вдоль которой пламенели розы, уводила в сторону глухой каменной стены, за ней виднелась крыша еще одного исторического памятника Нахчивана дворца сардаров, местных владетелей. Дочь одного из них - Гонча Баим, талантливая поэтесса начала XIX века, устраивала в этом здании литературные вечера, где бывали французский писатель Сент-Бев, А.С.Грибоедов и великий грузинский поэт Н.Бараташвили.

Как хорошо с этим соцветием славных имен рифмовались строки, высеченные внутри гробницы Момине Хатун, мимо которой все они проходили и на которую любовались:

"Мы умираем, однако вечен Господь,

Мы умираем, но остаются наши труды..."

У ворот в сад при дворце сардаров я увидел стоявшего в нерешительности мужчину средних лет в джинсовом костюме. По его виду сразу можно было определить, что он - не местный. Заметив, что я иду в его сторону, человек улыбнулся и еще издали спросил:

- Вы не подскажете мне, открыт ли музей? Ворота заперты.

- Сейчас посмотрим, - я ускорил шаг, и вот уже мы оба стояли перед входом.- Я здесь всего на три дня, - дружелюбно продолжал мужчина, - очень бы хотелось посмотреть достопримечательности. Тем более что этнография часть моей специальности.

Между тем, я обнаружил звонок и нажал на кнопку. С той стороны ограды послышались быстрые звонкие шаги по каменным плитам. Дверь открылась, и перед нами предстала невысокая миловидная девушка. Ее большие, темные глаза оглядели нас с интересом, и, поздоровавшись, она тут же спросила: - Вы в музей? Заходите. Мы так рады посетителям...

В этот утренний час нас в музее было только двое. Да еще один из гостей оказался издалека. Моего случайного спутника звали Эрих Гилнер. Немец из Москвы - он рассказал, что занимается этнопсихологией, объездил почти весь мир, читал лекции в Америке и в Европе. Он сразу успел настолько расположить к себе персонал музея, что нас по залам сопровождала целая группа сотрудниц, наперебой подробно рассказывавших про каждый экспонат.

Я слушал. Эрих же аккуратно все записывал в толстый блокнот в кожаном переплете. Он удивлялся и восхищался, как ребенок, шутил, вызывая у девушек добродушный ответный смех. Во дворце сардара расположился музей азербайджанских ковров, и только здесь я по-настоящему понял, что ковер - это не просто произведение искусства, изысканный предмет украшения дома. Ковры оказались подлинной вселенной смыслов, символов, отражением таинства человеческой души, традиций народа на протяжении многих веков.

- Видите, видите, - говорила одна из девушек, взглядывая на нас широко распахнутыми бархатными глазами, ей самой доставляло удовольствие посвятить еще кого-то в многочисленные секреты мастериц ковроткачества. - Вот эта фигура, похожая на вытянутую каплю, на зародыш - она на коврах везде, ее называют бута. Это символ надежды. А здесь она походит на язык пламени и олицетворяет собой жизнь... Изогнутые под прямым углом линии - меандры напоминают волны, а вода - символ дракона, символ вечности... Часто встречающиеся на коврах верблюды - символ богатства. А вот, видите - рисунок в нижней части ковра перевернут, как бы зеркально отражая верхнюю часть. Это намек: не забывай, есть наш мир, но и тот, другой, тоже существует... И павлин здесь символ солнца...