Убийство в долине Нейпы - Дэвид Осборн

— Мы начали нашу экскурсию с той части виноградника, где растет сорт мерло — один из знаменитейших, — объяснил Брайант. — Он созревает раньше других, поэтому мы собираем его первым. А это имеет для нас решающее значение. Главный наш продукт — красное бордо, а бордо — это по традиции смесь нескольких видов винограда с каберне совиньон. Каберне дает вину основу, так сказать, тело и силу, а мерло — придает ему мягкость.

Мы ходили по виноградникам, пока ноги у меня не налились свинцом от усталости. Было очень тепло, и пока одна половинка моей души мечтала вкушать прохладу в гондоле воздушного шара на высоте пять тысяч футов, другая была вынуждена впитывать цифры и факты, которыми меня пичкал Брайант: сколько тонн винограда собирают с акра, и сколько это будет в пересчете на гектолитры, и в каких случаях виноградникам требуется искусственное орошение, и какие сорта наиболее чувствительны к болезням и вредным насекомым, какова роль туманов в предохранении созревающих гроздьев от перегрева — эти и миллион других тонкостей влетали мне в голову и так же быстро оттуда улетучивались.

Наблюдая за сборщиками винограда, я подумала об убитом мексиканце и вдруг почувствовала уверенность, что смерть его каким-то образом связана с виноделием.

Кажется, мы ходили по виноградникам целую вечность, но наконец отправились на винзавод. Мы последовали за трактором, тянувшим за собой прицеп, нагруженный гроздьями мерло, прошли под аркой на вымощенную камнем территорию монастыря и приблизились к зданию, где когда-то находились монашеские кельи. Теперь рядом с домом была оборудована разгрузочная площадка. Здесь, с помощью электролебедки, кузов перевернулся, и все его содержимое посыпалось в воронку большого стального бункера, поверхность которого была заподлицо с разгрузочной площадкой. Заглянув через поручни ограждения, я увидела внизу кувыркающиеся, перемешивающиеся виноградные гроздья, листья, стебли — непрерывно вращаясь, огромный архимедов винт втягивал их в тесное отверстие. Дальнейшее было скрыто от наших глаз.

— Это дробильно-прессовый агрегат, — объяснил Брайант. — Сначала он отделяет гребни от ягод, затем давит виноградины, отжимает сок и перекачивает его в чаны для брожения.

Я вспомнила старинные картинки, на которых босоногие, а то и почти голые крестьяне — мужчины и женщины — трамбовали ногами виноград в огромных деревянных корытах.

Зайдя с другой стороны бункера, мы обнаружили Джона. Он снимал показания с какого-то приборчика.

— Проверяет соотношение сахара и кислоты, — сказал Брайант.

Джон и здесь не удостоил меня беседы. Он коротко нас приветствовал и снова склонился над прибором. Я старалась не выглядеть слишком разочарованной и объяснила себе его нелюбезность занятостью. Брайант рассмеялся.

— Не обижайтесь на него, он всегда такой замороченный на уборке. Стоит ему хоть чуть ошибиться в подсчетах и принять неверное решение, год кончится плохо — дело обернется недобором бутылок марочного вина.

Я заметила рабочего, который сыпал из пакета в бункер какой-то порошок.

— Двуокись серы, — пояснил Брайант, — чтобы убить нежелательные бактерии и не дать вину закоричневеть.

Затем Брайант повел меня в само здание винзавода, где после жары на виноградниках прохлада показалась мне прямо-таки райским подарком. Не считая доносившегося снизу из подвала слабого рокота давильного механизма, тишина в здании была почти полной.

— Здесь у нас — кувьер, — объяснил Брайант.

По стенам тянулись сверкающие трубопроводы, через них виноградное сусло перетекало в огромные чаны из нержавейки, емкостью от 20 до 500 тысяч галлонов. А то, что после завершения брожения снова откачивали из чанов, было уже вином.

Я перезарядила камеру, и мы спустились в тускло освещенные подвалы, давным-давно построенные руками трудолюбивых французских монахов. Там под каменными сводами было еще прохладнее, темнели ряды дубовых бочек, больших и малых, стеллажи, аккуратно заполненные бутылками, казались бесконечными, пьяняще пахло вином. Я мало обращала внимания на Брайанта, рассказывавшего об ежегодном «перелопачивании», то есть о переливании из одной бочки в другую, о «букете», «изысканности» или «законченности» вина. Он то и дело зачерпывал из дубовых бочек, чтобы проиллюстрировать сказанное. Столь же невнимательно я выслушала его извинения по поводу того, что эта откупоренная им бутылка оказалась «немой», а та «незрелой», поскольку вино, видимо, хранилось в бочке, где одна клепка подгнила. Потом мы сидели на бочках и болтали в подвальном полумраке, а я представляла себе монахов-иезуитов в капюшонах в этом же погребе — теперь от них разве только прах остался, а тогда, при колеблющихся язычках пламени свечей, они тоже возились тут с винными бочками и бутылками… Теплые, дружеские интонации Брайанта, изумительное вино в стакане вознаградили меня за четыре часа утомительной экскурсии, вобравшей в себя процесс длиною в четыре года — от грозди на ветке до золотистой влаги в бокале.

Но, как вскоре оказалось, это было лишь короткое затишье перед таким ужасом, который, надеюсь, мне больше никогда в жизни не приведется испытать.

Глава 5

Я спросила Брайанта, почему он не последовал по стопам отца и не стал виноделом — ведь он знает этот бизнес досконально.

— Думаю, — ответил он со смешком, — это оттого, что о вине мы слышали в нашем доме буквально с пеленок — с утра до вечера и даже ночью. Мать умерла, когда мы с Джоном были еще маленькими, — быть может, она привила бы нам другие интересы, а отец не мог даже помыслить, что сыновья не унаследуют его увлечения. Он смотрел на нас как на будущих владельцев его винодельческого комплекса после того, как он уйдет в мир иной. Заставлял нас все школьные каникулы работать на винзаводе или на виноградниках. Он даже посылал нас во Францию учиться виноделию у французов. Джону это всегда было по душе. Но я, еще когда учился в колледже, пришел к выводу, что юриспруденция для меня интереснее.

— Чем отец был разочарован, — добавила я.

— Да, но со временем он смирился и поручил мне вести все юридические дела «Аббатства». И хотя мне принадлежит половина имения, я занимаюсь только юридической стороной дела. Вот Джон у нас действительно великий винодел, но во всем прочем — совершенное дитя.

— Лиз рассказывала мне, что вы подумываете о продаже «Аббатства», с тем чтобы купить имение подешевле.

— Это верно, — сказал он. — Об этом мы и спорим с Джоном время от времени. Но я понимаю, что в хорошие времена «Аббатство» может приносить значительную прибыль и, что более важно, здесь для Джона — все, центр мироздания и смысл жизни. Так что я в конце концов уступаю ему.

— Именно из-за этого вы так яростно спорили, когда я приехала?

— Ну, яростным спором я бы наш разговор не назвал. Просто Джон иногда ужасно горячится. Я намекнул ему, что поступило очередное предложение продать имение. Только намекнул, но он взорвался — он здорово устал в тот день, как я понимаю. Сбор урожая — большая нервотрепка для хозяина.

Все же я чувствовала какую-то недосказанность, что-то Брайант от меня скрывал.

— А как случилось, что Хестер стала совладелицей имения? Это потому, что она была замужем за Джоном?

— И потому, что развелась с ним, — ответил он. — Когда они с Джоном разводились, суд, по калифорнийскому закону о дележе имущества, определил ей половину его доли.

— Так что он сейчас владеет лишь четвертью имения?

— Совершенно верно.

— И долго они были женаты?

— Всего несколько лет, если это вообще можно назвать браком. Дома ее почти никогда не видели. Она оставалась с Джоном, лишь пока был жив наш отец, чтобы он тоже упомянул ее в завещании. Но она просчиталась. — Брайант рассмеялся. — Никогда не забуду ее лица, когда я сообщил ей, что Саймон умер банкротом. Последние годы жизни старик прескверно здесь хозяйствовал — в основном он был занят исполнением почетной роли этакого патриарха виноделия в долине Нейпы. Поэтому до сих пор бедняге Джону приходится прилагать невероятные усилия, чтобы снова поставить дело на ноги. И он почти что в этом преуспел. Но тут началось вредительство. Лиз, кажется, вам уже об этом рассказывала?

— Да, — сказала я. — Это ужасно.

Обычно насмешливые глаза Брайанта потемнели.

— Уж если мне доведется изловить этого сукина сына, кем бы он ни был, — пробормотал он, — сам Господь его не спасет. Я ему еще добавлю за бедного мексиканца. Убежден, что это дело рук одного и того же негодяя.

— А при разводе Джону была присуждена опека над Луриной? — спросила я.

— Да. Хестер не хотела с ней жить. Понимаете, она не настоящая мать Лурины. Лурина — дочь первого мужа Хестер и его жены до появления Хестер. Жена бросила его и Лурину. Тогда он женился на Хестер, но вскоре умер. Хестер не знала, как отделаться от Лурины, поэтому позже, разойдясь с Джоном, она поспешила избавиться и от падчерицы, оставив ее Джону. А Джон пожалел девочку и стал отцом-одиночкой. Затем появилась Лиз. Уверен, что Хестер берет Лурину с собой в поездки по магазинам с одной-единственной целью — позлить Джона. Она никогда не любила ни его, ни Лурину.