Свадебный рэп - Виктор Смоктий

— Ну, в Европу, там ведь сейчас без разницы, где живешь. Европа, и все. И еще он ездит, — показал Саша сам себе рукой, как Леня ездит туда-сюда.

— Я ему не желаю ничего плохого, но он производил на нас с папой довольно неприятное впечатление — какой-то хитрый, скрытный. И ты со своей простотой. Он просто манипулировал тобой. Ведь это он научил тебя курить…

Саша-то помнил, что все было как раз наоборот. И с выпивкой он тоже стартовал раньше Леонида на полгода.

— Мам, опять, — укоризненно сказал Саша, постепенно обретая способность говорить и мыслить, — ну сколько можно об одном и том же? Что тебе дался этот Леня? Других неприятностей, что ли, нет?

— Ты знаешь, сынок, этот сон не идет у меня из головы. Держись от него все-таки подальше. Ты с ним переписываешься? Хотя сейчас и позвонить не проблема.

— Редко, так, по праздникам, иногда. В Новый год, на Пасху. У нас ведь теперь и праздники разные.

— Как у него, кстати, дела? — задала вопрос мама, использовав тонкий следовательский прием, когда об одном и том же спрашивают несколько раз, но по-разному.

Саша, посмотрев на бесчувственное тело друга, лежавшее поперек разложенного дивана, понял, что его биомасса находится на узкой грани, отделяющей живую материю от неживой, и сказал совершенную правду, что редко делал в разговоре с матерью:

— Хреново ему, мам.

— Жаль. — Голос матери не мог скрыть удовлетворения. — Будешь с ним разговаривать, передавай от нас привет. Когда ты к нам заедешь?

— Сегодня вечером могу, — сказал Саша, рассматривая в окно незнакомый пейзаж и гадая, где в Москве может стоять ветряная мельница. ВВЦ? А баржи, на которых живут, судя по всему, бомжи? Коломенское? Южный порт? «Быстро меняется облик Москвы, черт бы ее побрал», — с раздражением подумал Саша, рассматривая огромный рекламный щит, на котором голубоглазый петух, подмигивая и ухмыляясь, ел куриные яйца. Периодически над ним вспыхивала надпись на английском: «Четыре яйца в неделю мужчине вполне достаточно».

— Ну, хорошо, мы тебя ждем, до встречи, сынок. Да, вот папа передает тебе привет.

— Пока, — сказал Саша и нажал кнопку отбоя.

Он внимательно осмотрел незнакомую комнату, рационально обставленную простой, без всяких финтифлюшек мебелью. На низком комоде стояло несколько фотографий, на которых были запечатлены некая блондинка с Леней. Они были сняты на фоне пальм, в Венеции на пло — щади Святого Марка, на фоне египетских пирамид и в ресторане, на стенах которого угадывались большие фотографии с автографами. На столе лежала пластинка, запись концерта группы «Питер, Поль & Мэри», из которой торчал клочок полупрозрачной ткани. Саша потянул его и вытащил микроскопические женские трусики. Он тут же с омерзением бросил их и все вспомнил.

Он вспомнил, что он уже не в Москве, а в центре той самой Европы, а за окном не московский пейзаж (хотя и мог бы запросто им быть) — за окном была Заграница, рассадник капитализма, жертвой которого он стал в Москве.

«Мама моя, мама, — в ужасе подумал Саша, — когда и как я вам смогу сказать правду, и какой она будет, эта правда?»

Саша решил осмотреть квартиру, но по дороге обнаружил большой лист бумаги, приколотый канцелярским зажимом к Лениной простыне. На листе толстым фломастером было что-то написано.

Саша прочел начало записки:

— «Не могу больше жить с идиотом!» Лень, тебе письмо! Пляши! — Саша попытался растолкать друга.

Тот зашевелился под простыней, как пробуждающийся осьминог, шевеля сразу всеми конечностями. Совершенно не там, где ожидал Саша, появилась физиономия Лени, который четко произнес:

— Еще пять минут! — и попытался спрятаться в простыне.

— Письмо тебе, говорю! — строго сказал Александр.

— Почему мне?

— Не знаю. Мне почему-то кажется, что это тебе, — повторил Саша, но уже без былой уверенности.

Леня высунул из простыни руку, схватил послание, и рука с листом исчезла под простыней. Послышалось бормотание: «Мне надоело это свинство. Я ухожу, потому что не могу больше жить с идиотом!»

— Действительно, мне! «Твоя последняя выходка…» — затем он умолк, но продолжал экать и мекать, дочитывая письмо до конца.

Потом Леня сел на матрасике, и простыня сползла с него, как с торжественно открываемого бюста «брошенному мужу».

— Что-нибудь случилось? — тревожно и участливо поинтересовался Саша.

Вместо ответа Леня потер лоб и уставился в угол. Саша тоже посмотрел в угол — там ничего не было.

— Слушай, Сань! Ты помнишь, что вчера было?

— Помню, — ответил верный друг не задумываясь, — почти. Пили, что там еще могло быть?

— А потом?

— Потом опять пили.

— Где?

— Везде.

— Так! — Леня продолжал тереть лоб и смотреть в угол. Саша на всякий случай тоже посмотрел туда, но в углу так ничего и не появилось. Вдруг Саша хихикнул, вспомнив еще один эпизод исторической ночи:

— Бабу ты какую-то гонял. Правда, не помню где. Или она тебя гоняла, — задумался Александр, мучительно восстанавливая в памяти последовательность неясных образов. — То ли в Москве, то ли в самолете, то ли здесь уже? Точно! — обрадованно воскликнул Саша, вспомнив. — Она орала на тебя сильно. И выгнала потом.

— Выгнала? — ужаснулся Леня. — Но я же здесь, — удивленно оглядел он комнату.

— Вот то-то и оно, — развел руками Саша. — А кто это была?

— Это была моя жена, — драматическим шепотом произнес Леня и перевел туманный взгляд на Сашу, — а это, — помахал он запиской, — последнее прости!

— Может, вернется еще? — с тихой надеждой молвил Саша.

— Нет, не вернется. Я ей уже во где, — ответил Леня и показал, где именно он своей жене.

Повисла тягостная пауза, которую прервал Саша:

— Мент родился!

— Чего? — не понял Леня.

— Я говорю, тихий ангел пролетел, — пояснил Саша.

— Не знаю, как там ангел, а уж я пролетел — это точно! — Леня тряхнул головой. — Так! Надо жить, мы еще увидим небо в алмазах! Посмотри в холодильнике, может, осталось, чем подлечиться…

— Я не знаю, где это. Я здесь первый раз, — скромно сказал Саша.

— Ах да! — Леня встал, поплелся на кухню и достал из холодильника початую бутылку «Абсолюта».

Саша подал ему два первых попавшихся под руку стакана. Леня налил по полстакана, протянул Саше.

— За что? — деловито осведомился Александр.

— А так, — махнул рукой Леонид.

— Не, так нельзя. Давай за новую жизнь, а?!

— За новую жизнь! — как эхо, невесело отозвался Леня.

— Бог ты мой! «Абсолют»! С утра! Стаканами! Хорошо! — скривился Саша, но замахнул как миленький.

— А куда денешься? — философски спросил Леня и тоже замахнул. Замычал, зажмурился, мотнул головой, ударился об угол холодильника и открыл глаза. Это был уже другой человек.

— Лень, а тебе не кажется, что вон тот петух…

— Какой петух? — отозвался друг, хрустя крекером.

— Вон тот, который яйца жрет. — Саша указал за окно на рекламный щит.

— Ну? — спросил Леня, мучительно раздумывая, стоит ли еще налить.

— Тебе не кажется, что он похож на Энтони Хопкинса в роли каннибала Лектера? — спросил Саша.

Леня внимательно вгляделся в голубоглазого петуха и, когда тот ему подмигнул, сказал:

— Точно. А я все время думал: кого он мне напоминает? — Леня налил еще по чуть-чуть и поднял стакан, приветствуя петуха: — Здравствуй, Хопкинс, Новый год, приходи на елку.

Историческое пари

Саша хотел разлить остатки водки, но Леня решительно отобрал бутылку.

— Погуляли и хватит, — заявил он, — а то мы с тобой совершенно расслабились, а дел еще вагон.

— На то были поводы, — примирительно сказал Саша.

— Это какие же? — поинтересовался Леня, доставая из холодильника йогурты и четыре яйца, но, взглянув на «Хопкинса», два яйца положил обратно.

— Мой облом, твой приезд. Это что, разве не поводы, чтобы выпить? — с вызовом спросил Саша.

— Таких поводов я тебе найду тысячу, посинеешь пить, — саркастически заметил Леня.

— Ты зря иронизируешь, это у тебя проявление какого-то скопчества. Ведь вся история человечества, если посмотреть в корень непредвзято, — это постоянный поиск повода для выпивки. И чем крупнее личность, тем значительнее этот повод. Обычный человек обмывает покупку ботинок, ремонт унитаза, вступление в брак, рождение ребенка. Я не говорю, что это плохо, просто это так есть. У некоторых поводы мельчают или исчезают совсем, вот тут начинается алкоголизм.

Леня заслушался и чуть не сжег яичницу.

— Слушай, — сказал он, — а если и алкоголизм лечить с той стороны, с точки зрения укрупнения повода, повышения его значительности?

— Тут есть опасность впасть в другую крайность. Толстой, скажем, предлагает человеку ставить перед собой цель, выходящую за рамки реальной жизни, — сказал Саша, раздирая в тарелке дымящиеся куски яичницы, — но при этом исчезает сам стимул достижения цели, то есть повод для выпивки. Я, например, не уверен, что за пределами реальной жизни есть алкоголесодержащие сущности.