Жизнь à la mode - Линда Ленхофф

Едва бросив взгляд в огромное зеркало в здании аэропорта, я обнаружила, что волосы сбились в один клок на правой стороне головы, тогда как на левой щеке сияет длинная красная борозда. А синеватый оттенок лица, по-моему, не соответствует цвету коробки с конфетами у меня в руках. Я медленно направляюсь в зал ожидания, потирая лицо и пытаясь придать ему более приемлемый цвет. Когда отец взмахнул ковбойской шляпой, приветствуя меня, я подняла руку с зажатой в ней коробкой конфет. Уверена, я выгляжу как призрак дочери из прошлого.

Отец сгреб меня в охапку, не выпуская из рук ковбойской шляпы. Наши с ним объятия всегда казались мне своего рода испытанием: они были слишком крепкими для меня. Отец словно спрашивал себя: «Это не слишком сильно? А это не слишком слабо?» Но это было хьюстонское объятие, более крепкое, уверенное, решительное. Я видела, как люди вокруг меня так же обнимались с родственниками и радостно хлопали друг друга по спинам и чуть ниже – к счастью, мне удалось избежать подобных шлепков.

Похоже, у моего отца Дуга дела в Хьюстоне идут отлично. В этот уик-энд ему исполняется пятьдесят пять, а выглядит он гораздо более свежим и загорелым, чем я помню его по Нью-Йорку. Наверное, поэтому стала заметнее пробивающаяся седина. Я слегка завидую, поскольку сама начала седеть в двадцать два. Помню, как Джош наклонился поцеловать меня, но вместо этого потянул и аккуратно выдернул седой волос. Это было в кино, но странно, не помню, какой фильм мы смотрели. Наверное, вы восхититесь мужчиной, который в темноте кинозала сумел обнаружить и удалить единственный седой волос. Хотя, возможно, «восхититесь» – не самое подходящее слово.

Но отец выглядит отлично, что совсем неплохо, поскольку, когда ваши родители достигают определенного возраста, вы начинаете думать о том, о чем пишут в журналах: о простатите, солнечной радиации. На нем синяя рубашка и коричневые брюки; о Хьюстоне напоминает лишь ковбойская шляпа. Хотя я заметила, что он начал растягивать слова.

– Холли, Холли. – Это его обычное приветствие, но меня всегда охватывало необъяснимое теплое чувство, стоило услышать свое имя, произнесенное дважды. – Как полет? – продолжал он. – Кино смотрела? Обедала? О турбулентности стоит рассказать?

– Все прошло замечательно, – ответила я. – Я почти все время проспала. Во сне экономический класс кажется гораздо комфортабельнее, пока вас не разбудят, конечно.

Мы с отцом смеемся, и тут появляется Софи, точная копия девицы, сохранившейся в моих воспоминаниях. Только сейчас она в розовом: розовая шелковая блузка заправлена в розовую шелковую длинную юбку, а снизу выглядывают коротенькие розовые носочки и розовые шлепанцы, похожие на кеды. Не зная, что сказать, я протягиваю ей розовую коробку конфет.

– Конфетки! Для меня! – Софи едва не поклонилась, принимая коробку.

Она разделяет мою страсть к дрянным конфетам или вообразила, будто это что-то дорогое и роскошное?

– Какая милая девочка, – обратилась ко мне Софи, хотя она старше меня не более чем на десять – пятнадцать лет.

– Правда, это мило, Мерзавчик? – улыбнулась она отцу.

– Софи придумала для меня такое прозвище, – гордо пояснил отец.

Софи протянула подарок для меня – маленький букетик гардений на корсаж. Я побаиваюсь гардении или ее запаха. Кажется, это из детства, но не могу точно определить, с чем связаны неприятные ощущения. Припоминаю лишь небольшую собаку типа таксы, бросающуюся на меня, и этот резкий запах гардении, а потом я очень быстро кручу педали велосипеда. Мне неожиданно пришло в голову, что, возможно, это связано с моей неприязнью к физическим упражнениям. Софи приколола букетик к моему жакету, пожалуй, слишком близко к подбородку. Я почувствовала себя чьей-то бабушкой на праздновании Дня матери.

– Спасибо, – сказала я, испытывая невыразимую искреннюю благодарность к маме за то, что в результате ее дрессировки все эти «пожалуйста» и «спасибо» стали для нас второй натурой.

– Добро пожаловать в Хьюстон! – воскликнул отец, торжественно вскинув руки.

Отец и Софи живут в большом доме, доставшемся ей от предыдущего мужа.

– Но с тех пор я тут все переделала, – сообщила она.

Это прелестный загородный дом, но это вовсе не означает, что вы пожелаете переехать сюда, едва увидев его. Хотя подозреваю, Софи именно на это и рассчитывает. Она провела меня по дому, объясняя, что каждая комната оформлена в стиле одного из ее любимых растений – роза, ирис, лилия, сосна, хотя полагаю, что сосна – это дерево. В качестве дополнительного штриха в каждой комнате ароматизатор с соответствующим запахом. Меня поселили в гиацинтовой комнате, и я благословила судьбу за то, что не в розовой. Интересно, разовьется ли у меня аллергия на дом Софи?

Отца я обнаружила в комнате, называемой его кабинетом, хотя он уже давно оставил работу. Софи именует эту комнату сосновой. Оформлена она в традиционной зелено-коричневой гамме мужского рабочего кабинета, но при этом вся наполнена тем, что связано с утками. Изображения уток на стене, манки на полках, степлер и подставка для ручек в форме диких уток. Даже звонок телефона издает крякающие звуки.

– Не знала, что ты так увлечен утками, – заметила я, устраиваясь в зеленом кресле с голубой накидкой, украшенной вышитыми уточками.

Отец пожал плечами:

– У человека не может быть слишком много уток. Мы, наконец, остались наедине – Софи умчалась в парикмахерскую, как она сказала: «Быстренько привести себя в порядок».

Я хотела спросить отца, счастлив ли он. Дело в утках, в Софи, в жарком климате или множестве «доджей» на дорогах – что именно делает его счастливым? Хорошо бы собрать и сложить все части головоломки, которую мы называем Папа. Но как всегда, по непостижимым причинам я поняла, что не в состоянии/поддерживать простейший диалог. Так что мы в основном прислушивались к тиканью настенных часов – разумеется, в форме утки.

– У Джейни все в порядке? – поинтересовался отец.

– Конечно. Джейни всегда на высоте. Просто поразительно.

– Да, она такая, – согласился отец. – Но у тебя ведь тоже все хорошо?

– С работой все отлично. – Я совершенно не намерена вдаваться в детали своей личной жизни, беседуя с отцом.

Впрочем, и не во что особенно вдаваться. Вечер, проведенный с Джошем, поселил сумятицу в моей голове, но едва ли подобные вещи стоит обсуждать в разговоре с папой.

– Отлично, отлично, – бормотал отец, листая журнал.

Статья, которую он просматривает, кажется, называется «Мужчина и гольф». Часы громко тикали. Наконец я встала, сказав, что хочу принять душ. Как всегда говорят в старых фильмах: «Похоже, мне надо освежиться», хотя мне в этих словах неизменно слышится несколько неприличный подтекст. Когда я была уже почти на пороге, отец протянул мне маленькую винную пробку в форме головы уточки и игриво подмигнул: