Повседневная жизнь советского разведчика, или Скандинавия с черного хода - Борис Григорьев

— Славно, славно погуляли мы сегодня, — вздыхает Фредман, закатывая от приятных воспоминаний глаза.

— Устал я от всего, черт бы вас побрал, — бранится папаша Мовитц и заходится в страшном приступе кашля. — Быстрей бы добраться до постели. Охо-хо-хо-хо! Бедные мои косточки.

Компания обгоняет лодки, доверху нагруженные морковью, капустой, зеленью, битыми курами и прочей крестьянской снедью.

— Откуда будете? — интересуется папаша Мовитц.

— Мы с Ловена, везем петрушку, зелень, молоко, спелые яблоки, — чинно отвечает ему высокий жилистый крестьянин.

— А мы из Хэссельбю, плывем в город продавать масло и черешню, — вторит ему другой.

Мимо проплывает купающийся в зелени остров Малый Эссинген, впереди показывается Лонгхольменская городская таможня. Это вдохновляет Беллмана на новое четверостишье:

В травке спряталась корова,Испугавшись дойки.Рыжий бык пускает к небуГолубые струйки.

Ялик минует фаянсовую фабрику в Мариеберге, и в нос ударяет резкий запах селитры, которую делают на соседней фабрике в Кунгсхольме.

— Фи, какая гадость, — морщит свой носик Улла Винблад, делая вид, что всю свою сознательную жизнь провела в изысканных салонах и гостиных, а не на задворках Росенлунда. Все, как по команде, умолкают при виде тюремного заведения на острове Лонгхольмен, пользующегося в городе дурной славой.

— Когда-нибудь, Улла, и ты попадешь туда, — мрачно предвещает своей спутнице Фредман.

— А это для тебя, — указывает он пальцем на единственный в городе лазарет, врачующий венерические болезни. На сей раз возглас Фредмана касается Мовитца.

Ялик оставляет позади фабричные кварталы Рерстранда с тесными и грязными улочками и жалкими домишками рабочих, в которых господствует нищета, разврат и чахотка. Наравне с Парижем Стокгольм занимал одно из первых мест в Европе по смертности своих обитателей. Со стороны Брункеберга, на котором произошла знаменитая битва шведов с датчанами, слышны звуки трубы — это сторож делает побудку все еще спящему городу. На колокольне одной из церквей звонит колокол, на улицах появляются разносчики воды, открываются пекарни, потянуло едким дымком из кузницы.

Ялик причаливает неподалеку от Рыцарского холма, и вся компания направляет свои стопы к жениху Уллы, моряку Нурстрему, державшему питейное заведение, чтобы опохмелиться у него после бурной ночи и набраться сил для нового дня.

Беллману надо бы явиться на работу — он числился секретарем какой-то канцелярии, но именно числился, потому что работа его не интересовала. Его интересовали люди — солдаты, купцы, художники, бродяги, проститутки и прочие деклассированные элементы, которые окружали его с самого детства. Он любил и хорошо знал Стокгольм и подробно описывал свои похождения в нем в так называемых посланиях. Сам Густав III благоволил к поэту Беллману и наслаждался его фривольной поэзией, и это внимание первого лица в государстве спасало безалаберного Беллмана от многих бед и неприятностей.

Фредман был зажиточным часовщиком, но после неудачного брака «сошел с колеи» и быстро спустил все деньги в кабаках. Папаша Мовитц, когда-то служивший в артиллерии, стал инвалидом и уличным, кабацким музыкантом. Улла Винблад, дочь артиллериста, совращенная каким-то русским полковником, была теперь кабацкой девкой и «уличной нимфой».

Улла Винблад, дорогая,Вся живая, огневая,Ты всегда готова к свадьбе, —

писал о ней Беллман.

К. М. Беллман оставил после себя целую серию стихотворений, поэм и посланий с удивительно тонким и ироничным описанием всего того, что его окружало. В стране бурно развивалась наука и культура, густавианская эпоха была в самом разгаре. Шведский Державин, Барков и Давыдов в одном лице, он сам был продуктом этой эпохи, выразителем ее духа и атмосферы — атмосферы легкости, фривольности и утонченности. Его миром были кабаки и рестораны, по ним мы узнаем историю города и его обитателей. Его называли придворным шутом в театральной державе Густава III.

После смерти короля для Беллмана наступили трудные времена: он не успевал отбиваться от затаившихся до сих пор кредиторов и судейских чиновников. Когда он умер от чахотки в 1795 году, почти никого из его друзей и знакомых уже не было в живых. Улла Винблад пережила его всего на три года, но лучше бы было, если бы она умерла раньше.

На пороге нового века Стокгольм Беллмана прекратил свое существование.

…Заглянем вместе с волшебным гусем и Нильсом Хольгерссоном в глубь истории еще на сто лет и воспарим над кварталами Седермальма. Их еще не коснулась рука строителя и архитектора: крутом сады и палисады, болота и трясины, холмы и скалы.

Стоит ядреная сентябрьская погода — преддверие бабьего лета. Там и сям к небу поднимаются дымки винокурен, размахивают крыльями ветряные мельницы. По улицам бродят драчливые и недовольные солдаты-инвалиды, больные рабочие-текстильщики, пьяные матросы в обнимку с финскими девицами.

Эту идиллическую картинку нарушают дикие крики, доносящиеся со стороны подворья королевского переводчика Даниила Анастасиуса. Из дома выбегает простоволосая женщина и, оглашая улицу истошными криками, направляется к зданию суда. В присутственном месте она представляется Марией да Валлентина. Не переставая рыдать, она рассказывает судье, что ее жилец Йоханн Александер Селецки две недели тому назад заявщіся домой в пьяном виде и нанес ее мужу Даниилу Анастасиусу и пытавшейся утихомирить буяна свояченице несколько ножевых ран, от которых муж только что скончался.

— Неизвестно еще, выживет ли сестра покойника, — причитает то ли португалка, то ли испанка на ломаном шведском языке.

— Что послужило причиной драки между вашим мужем и постояльцем? — пытливо всматриваясь в бегающие блудливые глазки женщины, спрашивает судья.

— А кто его… их знает… Пьяный он был, постоялец-то!

— А что это у тебя светится под глазом? — Судья указывает перстом прямо в синяк.

Мария перестает хныкать, вся сжимается, как кошка перед прыжком:

— Это вас не касается. Поскользнулась и упала, если хотите знать.

— Ну хорошо, хорошо… Что же ты хочешь, женщина?

— Я хочу, чтобы убийцу примерно наказали, а мне пусть возместят расходы на его содержание в течение восьми месяцев. Селецки задолжал мне большие деньги, а мне не на что похоронить мужа.

— Да будет так. Иди с богом домой.

К дому Анастасиуса направляется наряд солдат с алебардами и мушкетами. Некоторое время спустя они выходят из дома, подталкивая оружием тщедушного человечка в странной — то ли татарской, то ли немецкой — одежде, с жидкой бороденкой, горделиво торчащей вверх, и направляются прямо в тюрьму.