Там, где трава зеленее - Наталия Терентьева

— Да, тем более, это не может быть причиной такой температуры. Ждите, может, проявится что-нибудь детское. В школе эпидемии нет?

— Нет. У нее недавно так же было. Высокая температура, и ничего больше.

— Ну и что? Что-то проявилось?

— Нет.

Врач достала из чемоданчика большую банку с буквами, похожими на счетные палочки.

— Вот у меня есть такой препарат. Мой внук просто перестал болеть…

Она мне рассказала о чудодейственном препарате, который можно капать в нос, в рот, в глаза, в то место, которого у Виноградова не было в моем сне. Его можно пить внутрь по каплям, им можно полоскать, протирать, делать примочки. Основной состав препарата — соли Мертвого моря.

— А… простите, сколько это стоит?

— Банка — всего восемьсот рублей. Но вы знаете, насколько его вам хватит!..

Я посмотрела на очень пожилую, стройную женщину, работающую на неотложке, — это значит и ночные вызовы, и очень ранние утренние…

Она подержала банку и поставила на место.

— Я вам оставлю свой телефон, если надумаете купить — позвоните, а то с мая они будут дороже.

Я знаю, я видела, как живут люди, которые не делают ничего. Все разговоры, что миллионы нажиты тяжелым, в поте лица трудом… Если кому-то и пришлось побегать год-другой, оформляя официально свой грабительский бизнес, или по десять — двенадцать часов в день убиваться, чтобы выкачивать из страны миллионы, — то разве это значит, что их работа кому-то нужна? Нужна работа учительниц моей Варьки, врачей из детской поликлиники, медсестры Тани… Но они получают две с половиной тысячи рублей или три с половиной, если повезет, и при этом находят силы вслушиваться в то, что мы им говорим, смотреть нам в глаза, любить наших детей — пусть даже выборочно. Я, получая такие деньги, не могла бы сосредоточиться на чужих детях, я бы думала, чем завтра кормить свою.

— Ну а все-таки — вы не знаете, что с ней?

Врач, которая уже было собралась уходить, остановилась.

— Вы говорите, такое уже недавно было?

— Да.

— А стресса сильного девочка не испытывала? Ну… — она глянула на меня, — может быть, вы ее за что-нибудь наказали, отшлепали, или сильно кричали, или… у вас ничего не случилось, все, извините — живы?

— Все живы, но случилось, — вздохнула я.

— А… Тогда это вполне может быть результатом нервного потрясения. Засыпает плохо?

— Плохо.

— Есть стала хуже?

— Хуже.

— Ну вот, видите. Без причины плакать принимается?

— Да.

— Подавайте ей отвар валерианового корня или купите в аптеке какое-нибудь детское гомеопатическое средство — сейчас их много. Только лучше наше.

Я не стала подмигивать, показывая на ее чемоданчик с израильским снадобьем. Если бы у меня сейчас были лишние восемьсот рублей, я бы купила у нее банку и протирала бы этой живой водой хотя бы свое лицо. Я однажды обратила внимание, как обрадовалась, засуетилась гардеробщица, когда я попросила бинокль, а до меня все отказывались, и с тех пор всегда беру бинокль в театре, на каком бы ряду я ни сидела. Ведь так просто ни тридцать, ни пятьдесят рублей ей не дашь…

Варька уснула, я села рядом, открыла ноутбук и опять стала просматривать свои записи. Ведь у меня было столько тем, столько всяких наблюдений, может, начать какую-то статью… Но что я потом с ней буду делать — предлагать по знакомым в разные журналы? Мои мысли прервал звонок мобильного. Позвонили с работы, из отдела кадров. Предложили все-таки забрать свою трудовую и получить в бухгалтерии деньги за недогулянный отпуск. Трудовая мне пока была ни к чему — только терять ее в переездах, а вот деньги…

Но придется подождать, пока выздоровеет Варька, — не оставлять же ее больную. В тот раз ее еще и вырвало пару раз, и вообще — при такой температуре лечение одно: сидеть рядом и давать по маленькой чайной ложечке питье, иначе оно идет обратно.

Я подумала — может быть, мне и правда попробовать записать сказку про Гнома? Я всегда точно знала — мне в жизни мешает почти полное отсутствие тщеславия. Ну книжка, ну выйдет, ну получу я за нее четыреста долларов — проживем на них месяц, кое-как причем. И что? Варьке будет приятно…

Я вздохнула и начала писать. С легкостью записав две первые истории, я перечитала написанное — полный бред, на мой взгляд. Сохранила файл и легла спать. Как только я заснула, мне сразу же приснился гном, который требовал у меня денег, я проснулась и стала прикрывать разметавшуюся во сне Варьку.

Ночь мы проспали кое-как — ей было то холодно, то жарко, а к утру температура стала спадать, Варька, проснувшись, запросила есть. День просидела в кровати, я ей читала, мы собирали пазлы и логические квадраты — к счастью, они легко нашлись в сумках. Я пожалела, что видеомагнитофон остался у Токмачева, — в комнате оказался вполне приличный Телевизор, к которому можно было бы его присоединить. Любовь Анатольевна сходила в магазин и принесла мне все, что я попросила. В общем, к вечеру, когда у Вари температура стала нормальная, я решила — жизнь удалась.

В среду в школу я ее не повела. Любовь Анатольевна предложила мне:

— Если хотите, Елена, я посижу с Варей, а вы своими делами займитесь. Если вам нужно…

Я решила съездить в ТАСС забрать свои последние деньги. Можно тогда не трогать «неприкосновенный запас», хотя бы валютную его часть. И еще я хотела выйти на «Маяковской» и постоять, посмотреть вниз на Садовое кольцо, в сторону площади Восстания. Это мой старый тайный способ. Если я никак не могла решить, что мне делать, или вдруг у меня начинался стопор в работе, я выбирала солнечный вечер — в зависимости от времени года от четырех до восьми часов, когда начинает садиться солнце, и ехала на площадь Маяковского. Тот самый вид, который я наблюдала все детство из своего окна, пусть чуть под другим углом, всегда действовал на мое сознание чудесным образом. Вдруг и сейчас поможет, подумала я и решила, что сделаю это на обратном пути, чтобы нервные встречи в ТАССе не помешали чуду.

Я долго колебалась, не позвонить ли Толе Виноградову, но не придумала достойного предлога и звонить не стала. На всякий случай я нашла в сумках свой самый элегантный светлый костюм. Еще пока я могу его надеть. На самом деле он еле-еле на мне застегнулся, но от этого смотрелся даже лучше. Похоже, срок моей беременности — или, по-японски, возраст малыша у меня в животе — мне надо отсчитывать не от того, последнего, поганого заезда Саши Виноградова ко мне, когда и быть-то ничего не могло, а с предыдущего месяца, когда мы встречались раз пятнадцать, как минимум, и когда у меня в срок прошли то ли месячные, а то ли что-то вместо них. Вот схожу на УЗИ — узнаю точнее — по размеру зародыша.