Европейская поэзия XVII века - Автор неизвестен

Посвящается практикам

и теоретикам этих искусств

Скульптура

Ты, наставница и генийВсех искусств и всех творений,Мы две дочери твои,Будь же нам взамен судьи —Кто из нас всех совершенней?Возникая из сумбура,Хочет Живопись, чтоб ейПоклонялся род людей.

Живопись

Превзошла меня СкульптураТолько тем, что тяжелей.Но граненый монолитМатерьялен лишь на вид.Во сто раз хитрей работа —Превратить Ничто во Что-то,Чем мой труд и знаменит.

Скульптура

Пусть в начале бытияИдолов творила я,—Ныне же резцами строгоСотворяет образ богаДлань умелая моя!Ты — обманный облик в раме,Я — объем, живая стать.И различье между нами —Суть различье меж словами«Быть» и лишь «Напоминать».

Живопись

Но главнейшее уменье —В подражанье естеству.А твои, увы, твореньяЯ лишь камнем назову.На моих холстах родитсяИз тончайших красок лес.А попробуй ты, сестрица,Чтобы воспарила птица,Гром с небес метал Зевес!

Скульптура

Все же мой резец умелей:И без красок может онПередать объем и тонВоскресающих моделей,Так что зритель потрясен.

Грубый камень нежным чувствомСердце скульптора ожег,Этот миф — тебе упрек:Ты холста с таким искусствомНе напишешь, видит бог.

Природа

Я хотела бы унятьВаши яростные споры,Не обидев вас, сеньоры;Мастер истинный принятьМожет правду и без ссоры.

Раз уж я вам за судью,То обеим вам даюПервенство в главнейшем деле:В том, как служите вы цели —Сущность отражать мою.

Но, о средствах говоря,Мастерице светотени —Живописи — предпочтеньеЯ отдам (Скульптура зряСмотрит на меня в смятенье).

Ибо в мире все подряд,Что увидеть может взгляд,Совершенным колоритомИ умением маститымТолько кисти повторят.

Краски, в тонком сочетанье,На эскиз, готовый ране,Мой пейзаж наносят так,Что в него поверит всяк,Не подумав об обмане.

А резец создаст едва лиНа природном матерьялеЛуч, огонь костра, волну,Звезды, полевые дали,Небо, солнце и луну.

Но и труд повыше есть —Человека превознесть,Чей прообраз — сам Создатель:И художник и ваятельБорются за эту честь.

Живопись сильна и в этом,Удается цветом ейИ обличив людейПередать, и тем же цветом —Мир их мыслей и страстей.

Разве сердцу не отрада —Живость благородных лиц,Кожа нежная девиц,Блеск потупленного взглядаИ живая тень ресниц?

Живопись и тем славна,Что придумывать должнаТо, чего и нет порою,Что единственно игроюГения творит она.

Если ж скульптор скажет мне,Будто устает втройне,Значит, труд его от века —Труд жнеца иль дровосека,И в такой же он цене.

Это значит, что работаКисти и резца — всего-тоПлод физических потуг,Дело не души, а рук,Грубый труд, лишенный взлета.

Но главнейшее уменьеИ важнейшая чертаВ этом деле — вдохновенье,Ликов мира сотвореньеИз гранита и холста.

В миг высокого порываСкульптор, в рвении своем,В грубой массе, всем на диво,Форму обнажит правдиво,И движенье, и объем.

А художник — ни движенье,Ни объем не передаст,—Он потерпит пораженье,Если кисть его предастИ покинет вдохновенье.

Все останется мертво:Ни обмер, ни глаз, ни руки,—А чутье спасет его,Мастера лишь мастерствоОхранит от смертной муки.

Живописец перспективойМожет делать чудеса:Чистой ложью, в миг счастливый.Он вместит в пейзаж правдивыйДальний лес и небеса.

Этим овладев секретом,Может тенью он и цветомВ редком ракурсе предметПоказать, в уменье этомПоразив ученый свет.

Скульпторы таких заботЗнать не знают, что даетВсем художникам по правуПальму первенства, почетИ немеркнущую славу.

Изучивши беспристрастноВсе, что истинно прекрасно,Кто из вас велик и чем,—Вас обеих громогласноЯ хвалю пред миром всем.

ФРАНСИСКО ДЕ РИОXА

Я полон самым чистым из огней,какой способна страсть разжечь, пылая,и безутешен — тщится зависть злаяпокончить с мукой сладостной моей.

Но хоть вражда и ярость все сильнейлюбовь мою преследуют, желая,чтоб, пламя в небо взвив, сгорел дотла я,душа не хочет расставаться с ней.

Твой облик — этот снег и розы эти —зажег во мне пожар, и виноваталишь ты, что, скорбный и лишенный сил,

тускнеет, умирая в час заката,а не растет, рождаясь на рассвете,огонь, горящий ярче всех светил.

В тюрьме моей, где в скорбной тишинелишь вздохи раздаются одинокои цепь звенит, сдавив меня жестоко,я мучаюсь — и мучаюсь вдвойне

из-за того, что по своей винея променял покой на чад порока,на жар страстей, чтобы сгореть до срокав оковах тяжких, жгущих тело мне,—

как бурная волна в спокойном море,отвергшая родные воды радичужой земли, блеснувшей вдалеке,

и к берегу, взбив пенистые пряди,бегущая, чтобы, себе на горе,окончить жизнь, разбившись на песке.

Уже Борея гневные порывыутихли, и холодная зимасошла в глубины, где гнездится тьма,и залил нежный свет луга и нивы.

В листву оделся тополь горделивый,избавившись от снежного ярма,и обвела зеленая каймаГвадиамара светлые извивы.

Вы счастливы, деревья: сбросив гнетзастывшей влаги, под лучами Фебаискрятся ваши пышные венки.

А я грущу: хотя жестокий ледпо-прежнему сжимает мне виски,затеряй светоч мой в просторах неба.

Пылающая роза,соперница пожара,что разожгла заря!Ты счастлива, увидев свет, — но зря:по воле неба жизнь твоя — мгновенье,недолгий взлет и скорое паденье;не отвратят смертельного ударани острые шипы, ни дивный твой цветок —поспешен и суров всесильный рок.

Пурпурная корона,что нынче расцвелаиз нежного бутона —лишь день пройдет — в огне сгорит дотла.Ты — плоть от плоти самого Амура,твой венчик — золото его волос,а листья — перья легкого крыла;и пламенная кровь, что полнит веныбогини, из морской рожденной пены,свой алый цвет похитила у роз.

Но солнце жжет, и никакая силасмягчить не властна ярости светила.Ах, близок час, когдав лучах его сгорятдыханье нежное, роскошный твой наряд;и лепестки, обугленные крылья,на землю упадут, смешавшись с пылью.Жизнь яркого цветкабезмерно коротка;расцветший куст едва омоют росы,Аврора плачет вновь — о смерти розы.

ЛУИС ДЕ УЛЬОА-И-ПЕРЕЙРА

Божественные очи! Не таяВулканов своего негодованья,Отриньте страсть мою без состраданья,Чтоб горечь мук познал без меры я.

Коль ваша гордость и любовь моя,Как равный грех, заслужат наказанья,Нас в темной бездне будет ждать свиданьеТам, далеко, за гранью бытия…

Но если вы за нрав, что столь надменен,А я за страсть, которую кляну,В аду должны попасть в два разных круга,

Останется удел наш неизменен:Мы будем в муках искупать вину,Ни здесь, ни там не обретя друг друга,

Струится, сокращая ежечасноНам жизни срок, отпущенный в кредит,И о печальном опыте твердитВ сосуде крохотном сей прах безгласный,

То прах Лисардо, кто любим был страстноИ ветреностью был столь знаменит…Сон жизни завершив, сном смертным спитИсточник горьких мук, к ним безучастный.

Огнем любви он обращен был в прах,И ввергло в сей сосуд его отмщеньеЗа то, что предал он любви закон.

За то, что жил он с ложью на устах,Ему и после смерти нет прощенья,И в смерти не обрел покоя он.

ПЕДРО СОТО ДЕ РОХАС