Учебка. Армейский роман. - Андрей Геращенко

— Сайдет.

У Валика Шорох обнаружил таки небольшое маслянистое пятнышко, но простил этот небольшой грех. А вот Сашину не повезло — бумага была сплошь покрыта грязно-черными масляными пятнами.

— Пачэму автамат гразный, нечыщаный?

— Виноват, товарищ младший сержант — я чистил. Он просто сам по себе был грязный, — лепетал Сашин своим высоким женским голосом.

— Все автаматы гразные! Сашин, запомни — тут нянек нет и папы с мамай тожэ. Так што давай — прывыкай к службе. Или ты думаешь, што если папа маер — усе можна?!

— Никак нет. Я так не думаю… Просто так получилось… Разрешите, я еще раз почищу? — у Сашина было такое выражение лица, что казалось — еще немного, и он заплачет.

— Две минуты! Врэмя пашло! — «разрешил» Шорох.

Сашин торопился, но времени было слишком мало — он едва успел несколько раз провести шомполом в стволе. Но Шороху важно было не столько добиться чистоты оружия, сколько «проучить выскочку и маменькиного сынка» Сашина. Гришневич, обычно строгий и требовательный, относился к Сашину довольно мягко, опасаясь его отца. Шорох же с самого первого дня невзлюбил курсанта и порой открыто выражал свое презрение к изнеженному Сашину. Но все же Шорох был вынужден считаться с Гришневичем и Сашин редко подвергался нападкам и притеснениям, а если и подвергался, то не очень строгим и, как правило, в отсутствии Гришневича. Во всяком случае Сашин никогда не ходил ни в столовую, ни на мытье «очек». Гришневич не без оснований думал, что майор Сашин может посчитать для себя оскорбительным такое отношение к сыну. А дослужить Гришневич хотел спокойно, тем более, что помимо Сашина всегда можно было найти «желающих». Такие взаимоотношения между сержантом и курсантом были выгодны Гришневичу еще и потому, что Сашин никогда не пререкался и бежал исполнять приказ точно так же, как и остальные. Если бы Сашин хоть раз напомнил Гришневичу о своем «положении в обществе» и в связи с этим отказался бы что-то делать, сержант, будучи человеком решительным, вряд ли простил бы такую выходку. Но Сашин был покладистым и исполнительным…

Взвод после чистки оружия отправили убирать территорию, потому что больше все равно было нечего делать — не оставлять же курсантов бездельничать. Тищенко и Лозицкий, как и обычно, отправились в ленкомнату делать боевой листок. В окно были хорошо видны работающие граблями и метлами курсанты. От вида этой панорамы Тищенко глубоко ощутил все преимущество своего положения, а когда пошел мелкий дождик и спины товарищей стали темными от влаги, Игорь и вовсе почувствовал себя эдаким средневековым феодалом. «Все-таки в армии обязательно нужно уметь хоть что-то делать или же делать вид, что умеешь. Последнее, в крайнем случае, тоже может помочь. Не сказал бы я Гришневичу, что писал статьи — торчал бы сейчас под дождем. А так полная лафа — сухо, на голову не капает, спокойно и письмо домой можно без лишней спешки написать», — от нечего делать Игорь перебирал все выгоды своего нынешнего положения. Делать ему было нечего потому, что Лозицкий еще только дорисовывал голову очередного громилы с квадратной челюстью и красной звездой на каске, а Игорь уже успел набросать четыре заметки о жизни взвода. «Лозицкому даже не порадоваться, глядя из окна — только закончит «суперрейнджера», сразу же мои заметки надо переписывать… Хотя… А зачем он, в сущности, так торопится?!» — подумал Игорь и решил «помочь» товарищу:

— Лозицкий!

— Чего тебе?

— Тебя что — кто-нибудь в шею гонит? Не торопись.

— А что?

— Посмотри за окно.

— Ну?

— Хочешь туда?

— Что я — дурак, что ли?!

— Тогда не торопись. А то придет Шорох или Гришневич, а они в казарме, наверное…

— Ясное дело — не торчать ведь им под дождем.

— Так вот: придут и посмотрят — а у нас уже все готово. А раз готово — идите-ка Лозицкий и Тищенко, да поработайте немного под дождичком. И в следующий раз не три часа на листок дадут, а один — чтобы дурью не маялись. Да и вообще — не надо торопиться!

— А что?! Пожалуй, что и так.

Игорь принялся писать домой, а Лозицкий — листать подшивку надоедливого и скучного, но единственного журнала «Советский воин» за 1984 год.

— Уже закончыли? — голос Шороха произвел эффект взорвавшейся бомбы — увлеченные курсанты проворонили приход своего командира и теперь молчали, лихорадочно соображая, что бы сказать в ответ.

Отвечать нужно было обязательно и Игорь, чтобы хоть что-нибудь сказать, невозмутимо отчеканил:

— Никак нет, товарищ младший сержант.

— Нет? Тагда пачэму вы вместа таго, штоб делать листок, занимаетесь пастаронними делами? Ты пачэму-та пишэш непанятна што, а Лазицкий чытает журнал. Я не понял?

Игорь незаметно для Шороха подменил письмо на листок, где уже написал заметки и теперь протянул его сержанту:

— Товарищ младший сержант, это я заметки о взводе писал. Мне так сержант Гришневич приказал. А Лозицкий потом начисто переписывает.

— Я пака вижу, што Лазицкий не перэписывает, а чытает журнал! — Шорох вернул Игорю листок с заметками.

— Никак нет, Лозицкий просто ищет в журнале подходящий рисунок для боевого листка.

— Это правда? — спросил Шорох у Лозицкого.

— Так точно.

Но от въедливого младшего сержанта, еще не прослужившего и года, а потому чрезвычайно довольного своим командирским положением, отделаться было не так-то просто. Он увидел листок с уже завершенным рисунком и спросил:

— А это што, разве не листок?

— Листок, — ответил Тищенко.

— Так ведь он с рысункам?

— Мы хотели, как лучше, чтобы найти стреляющего солдата. Как раз по теме получилось бы. Если сейчас Лозицкий найдет, он еще раз перерисует, а этот листок для другого раза оставим. А если не найдем, придется на этом рисовать, — соврал Игорь.

Но Шорох воспринял слова Тищенко с недоверием, и игру пришлось продолжить. Сделав серьезное лицо, Тищенко озабоченно спросил у Лозицкого:

— Ну, как — ничего нет?

— Как назло — нет! — подыграл Лозицкий.

— Товарищ младший сержант, может нам уже на этом рисовать, раз новой картинки нет? — Игорь вновь подал листок с рисунком.

— Вы тут слишкам не мудрыте — к ужыну уже нада павесить. Пишыте на этом.

Курсанты сдержанно улыбнулись в спину уходившему Шороху, а когда сержант вышел из ленкомнаты — от души расхохотались.

— Ловко врешь, а я сразу даже не знал, что и ответить. Думал — все, приплыли! — похвалил Игоря Лозицкий.

— Просто не надо тормозить. А то могли бы и на очки пойти. Скажи спасибо, что Шорох — дурак! Если бы был поумнее, мог спросить — зачем это художнику Лозицкому рисунок, если он и сам может нарисовать?!

— Ну и пусть бы спросил. Я бы ответил, что нельзя без образца — можно пропорции сделать неверно или еще что-нибудь в этом роде. Или форму, к примеру, неправильно нарисовать. Он все равно разбирается в этом, как свинья в апельсинах, — возразил Лозицкий.

Закрыв журнал, Лозицкий взял листок с заметками Тищенко, пробежался по нему глазами и спросил:

— А почему про результаты стрельбы не написал? Это ведь самое главное — потому и листок сегодня выпускаем.

— Сейчас напишу. Ты пока это переписывай, а я тем временем все сделаю.

Игорь дописал письмо и лишь потом принялся за заметку: «Сегодня второй взвод провел плановое занятие по огневой подготовке. В целом показал неплохие результаты, так как общее количество выбитых очков выше, чем у других взводов. Лучше всех стрелял курсант Улан, выбивший двадцать девять очков из тридцати…» «Денисов приказал отметить лучших во взводах, но может и в отделениях надо?» — после короткой борьбы между собственным тщеславием и опасением быть в нем обвиненным, Игорь продолжил заметку: «Лучшим во втором отделении был курсант Тищенко. Он выбил двадцать одно очко. Хорошо стрелял курсант Гутиковский, выбивший столько же». Про Гутиковского тоже нужно было упомянуть, раз уж Тищенко написал и о себе. Оставалась самая неприятная часть работы — нужно было написать о тех, кто стрелял плохо. Тищенко не любил этого делать, так как на такие заметки курсанты всегда обижались. Но ослушаться приказа Гришневича Игорь не мог: «Но не у всех все получилось хорошо. Плохие результаты показал курсант Бытько». Написав о Бытько, Игорь решил этим ограничиться и больше ни о ком не упоминать. Лозицкий переписал эту заметку и, дорисовав кое-что в «рейнджере», прикрепил боевой листок на специальный стенд в коридоре. Тищенко с удовлетворением отметил, что их листок появился самым первым. Надо было доложить Гришневичу так, чтобы обратить на это его внимание. Игорь предложил доложить Лозицкому, но тот наотрез отказался лишний раз появляться перед сержантом, и Тищенко пришлось докладывать самому.

Игорь застал Гришневича за чисткой сапог. Сержант поставил ногу на табуретку и яростно тер сапог старым подворотничком. Подождав, пока Гришневич закончит, Игорь торжественно доложил: