"Вельяминовы" Книги 1-7. Компиляция (СИ) - Шульман Нелли

Он выбрался на улицу, и, раскрыв руки, приняв в них Мэри, — легкую, маленькую, — вдруг подумал: «Никогда, никуда ее не отпущу. Пока я жив».

— Я тоже, — сказала она, приникнув к его уху. «Не отпущу тебя никуда, капитан Гудзон. Пошли, судовой журнал у Берри, надо ехать».

Генри погладил по холке вороного жеребца и, повернувшись к Берри, сказал: «Вы там за детьми, присмотрите, хорошо?».

Кабатчик кивнул и пожал ему руку: «Ты не волнуйся, Генри. Все будет в порядке». Он понизил голос и спросил: «А судовой хирург у тебя — Кроу?»

— Кузен маленького Ника, — рассмеялся Генри и вскочил в седло, приняв судовой журнал. «А вы откуда знаете, мистер Берри?»

— Глаза, — кок поцокал языком. «У сэра Стивена такие были — вроде лазурь небесная, а посмотришь — и холодом веет. Мистеру Питеру Кроу привет передавайте, и жене его тоже, миссис Рэйчел».

Белокурый мужчина перегнулся в седле: «А, так обвенчались они?».

— В июне еще, — гордо ответил кабатчик. «Тут, у нас, в церкви святого Андрея. У меня и стол заказывали. И миссис Полли, сестра его, у меня жила, и сын ее, Александр. А потом миссис де ла Марк приехала, ну, матушка мистера Питера, с адмиралом, тоже у меня жили».

— Миссис де ла Марк, — пробормотала Мэри и протянула ему руку: «Спасибо вам за все, мистер Берри. Увидимся еще».

Генри пришпорил коня и, оказавшись рядом с ней, выезжая на лондонскую дорогу, спросил:

«А что такого? Матушка твоя тут была, ну, понятно почему, раз брат твой женился».

Тонкие губы холодно улыбнулись: «Дорогой мой капитан, ты просто пока не встречался с моей матушкой». Мэри помолчала и добавила, глядя на мотающиеся под резким ветром, темные деревья: «Вряд ли она сюда просто так приезжала, поверь мне».

Женщина наклонилась к своему гнедому жеребцу и сказала: «А теперь, милый, покажи, на что ты способен, ладно?»

Два всадника быстрой рысью мчались по разъезженной, широкой, в свежих, больших лужах дороге — на восток, туда, где над перелесками и полями, среди разбросанных ветром туч, висела маленькая, тусклая луна.

В кабинете жарко горел камин. «Шах, — сказала Марфа, передвигая белого короля. Питер подумал, и, прикоснувшись пальцами к черной королеве, погладил подбородок.

— Надо бы Рэйчел в деревню отправить, вместе с Тео, — Марфа взглянула на сына. «Сентябрь сухой был, но мало ли что».

— Хосе же ее осматривал, еще летом, — Питер откинулся на спинку большого, обитого испанской кожей кресла. «Сказал, что все в порядке».

— У Юджинии тоже было все в порядке, а как родила — кашлять и стала. Мало ли, — повторила Марфа, смотря на смуглые, изящные пальцы сына. «Что там «Полумесяц»?

— Пока не было ее нигде, — мужчина оставил королеву на месте и сделал ход ладьей. «Тоже шах. Матушка, ну как же это — в деревню? А я что буду делать?»

— А ты будешь приезжать в субботу вечером, — сказала Марфа. «Или ты хочешь, чтобы бедное дитя тоже заболело, как Юджиния, храни Господь ее память? Девочка же носит, Питер, пятый месяц уже. И Тео лучше в усадьбе, чем здесь. Мистрис Доусон с ними поедет, там Полли рядом, Мияко-сан, дети — им весело будет. Тем более Полли хочет попозже в Оксфордшир отправиться, к Рождеству, как Александра на каникулы отпустят».

Мужчина тяжело вздохнул и посмотрел на Цезаря, что дремал на персидском ковре перед камином.

— И он туда поедет, — Марфа взглянула на изящную, черного дерева и слоновой кости, шахматную доску, что стояла между ними, на круглом столе красного дерева. «Мистрис Доусон будет с ним гулять, каждый день, а как мы с Виллемом приедем — на охоту его будем брать. А готовить вам с адмиралом я буду, не волнуйся».

Питер взял маленькую, пахнущую жасмином руку матери, и поцеловал. «Все равно, — он подождал ее хода и тронул коня, — одиноко без Рэйчел».

— Мальчик мой, — Марфа погладила его по голове, — ну что же делать? Той зимой, сам помнишь, какая сырость была. В деревне хоть воздух получше.

— Мат, — сказал Питер, сцепив пальцы, положив на них подбородок. «Вы мне мат поставили, матушка. Королевой».

— Да, — Марфа улыбнулась. «Ты вот что, дай-ка мне эту папку — ну, о Северо-Западном проходе, я в постели почитаю. Виллем у себя, пишет все еще, — она рассмеялась.

— А что, — мужчина поднял бровь, — о Нижних Землях он тоже писать будет, или только о востоке?

Мать отпила бургундского вина из серебряного бокала. Помолчав, она задумчиво ответила:

«Как сам понимаешь, это о путешествиях книга. О Нижних Землях — не настала еще пора, дорогой мой, слишком мало времени прошло».

Питер взглянул на большой бриллиант на пальце матери и вдруг, широко улыбаясь, заметил: «А вы тоже, матушка, могли бы многое написать. И дядя Джованни, вместо того, чтобы на досуге переводами заниматься — мог бы за перо взяться».

— Могли бы, — согласилась мать. «Вот только ни он, ни я долго бы после этого не прожили, — темно-розовые губы усмехнулись. «Думаю, и дня бы не протянули, дорогой мой. Вот сейчас Мэри приедет, — и мы с Джованни на Рейн отправимся. К родам вернусь, не волнуйся. Заодно в Париж заглянем, и в Копенгаген — тоже, посмотрим, что там твоя кузина».

— А зачем на Рейн? — осторожно поинтересовался Питер, складывая доску.

— По делам, — Марфа легко поднялась, и, осмотрев полки, взяла папку черной кожи. «Вот и она. Карты там есть, надеюсь?»

— Есть, — Питер поцеловал мать в щеку. «Только Северо-Западного прохода все равно не существует, матушка».

Женщина присела над Цезарем и потрепала его по голове. Пес перекатился на спину и подставил брюхо.

— А этого, — сказала Марфа, поглаживая собаку, — ты знать не можешь, дорогой сын. Давно надо было такого завести, — она подставила руку, и Цезарь ее лизнул. «У меня, как я росла, кошки были, да и у тебя тоже, там, на Москве. А ты у нас умный, — она ласково почесала Цезаря за ушами. «Умный, да?».

Собака чуть слышно гавкнула, и Марфа вздохнула, поднимаясь: «Ну давай, погуляем с тобой».

— Да я бы сам, — рассмеялся Питер. Мать отдала ему папку и велела: «Ты к жене иди, дорогой мой. Занеси в мою спальню по дороге. И скажи ей, что завтра мы с мистрис Доусон сами на Биллинсгейт сходим, с утра, а она пусть за Тео присмотрит».

— Да, — Питер хлопнул себя по лбу, — я и забыл. Джон ведь с Констанцей у нас обедают, правильно. Ну, доброй ночи, матушка, — он прошел с ней к парадным дверям и помог надеть короткую бархатную шубку на соболях. «Долго не гуляйте, вечер уже, зябко».

— Доброй ночи, милый, — мать поцеловала его в лоб, и, подождав, пока он откроет тяжелую, высокую дверь, свистом позвав Цезаря — вышла во двор.

Питер проводил ее глазами, и легко взбежал по широкой, устланной коврами лестнице наверх. Он положил папку на огромную, под бархатным балдахином кровать, и, вдохнув запах жасмина, увидел свет свечи, что пробивался из-под двери в смежный кабинет.

Виллем открыл и усмехнулся: «Хорошо, что у меня святой отец есть, — я пишу, а он все это в порядок приводит. Вот сам посуди, как это — он итальянец, однако английский у него все равно — лучше».

Питер присвистнул: «Святой отец в своем ордене два десятка лет только и делал, что бумаги писал. Сами же знаете, он рассказывал — кто красивей напишет, тот и в фаворе у его святейшества, а что там на самом деле происходило — никому не интересно».

Виллем поднял бронзовый канделябр и показал ему брошюру в бумажной обложке: «Майкл из Парижа прислал, у нас таких не достать, понятное дело».

— Правдивая история мученичества Бронзового Креста, — перевел Питер с французского заглавие.

— Врут и не краснеют, — хмыкнул адмирал. «Вот, полюбуйся. «И тогда Масато-сан, — это они про Майкла, — выступил вперед и гордо сказал даймё: «Ничто и никто не заставит меня отказаться от веры в нашего Спасителя!»

— Ну, — протянул Питер, — может, он так и говорил…

— Говорил, разумеется, — согласился адмирал. «Но ты, же Майкла знаешь — навряд ли он куда-то там выступал, я, как помню, они с даймё все больше чай пили и цветами любовались».