Горм, сын Хёрдакнута - Петр Воробьев

Четверо или пятеро уважаемых женщин в длинных платьях из тонкой оленьей замши, расшитых бисером и украшенных раковинами и дикобразьими иглами, встали в круг, готовясь к пляске. Старший шаман ударил в бубен, колотушкой извлекая высокие и отрывистые звуки. Ему стали подыгрывать Оквахо с погремушкой из черепахового панциря, частично наполненного кукурузными зернами, Тадодахо с варганом, и Защитник Выдр. Звук бубна шамана с севера был ниже и мягче. Женщины постарше двинулись по кругу, поочередно ударяя подошвами мокасинов в пол и шаркая. Объелся Кеты заиграл на костяной дудке. Круг расширился, молодые женщины тоже стали повторять движения пляски. Дурилка поставил устройство с лошадиной головой себе на левое колено, левой же рукой взялся за лошадиную шею, а в правой занес над нитями подобие маленького лука. Его свободное колено запрыгало вверх-вниз, вторя ускорявшимся ударам бубнов и становившимся раскованнее и быстрее движениям пляски женщин, шаман двинул тетиву вдоль нитей, и словно нежное ржание жеребенка раздалось под сводами длинного дома.

Двигаясь плавно и величественно, незнакомка поднялась со своего места и шагнула в плясовой круг, что-то сказав второй гостье с востока. Та последовала ее примеру. Теперь все женщины в кругу шаркали, притоптывали, делали широкие движения руками, подобно птицам, машущим крыльями, и двигались в кругу с запада на север, с севера на восток, и с востока на юг. Движения пришелицы издалека подчеркивали стройность ее стана, гордость разворота плеч, и совершенство округлостей персей и ягодиц.

Бегущий Быстрее Оленя поймал себя на довольно странной мысли: «Мы съели не те грибы, и Тадодахо ошибся в предсказании. Не моя судьба искать неведомую деву с глазами цвета лесных фиалок. Такой, по всей видимости, и нет.» Как и все остальные мужчины в длинном доме, кроме шаманов, поглощенных игрой, вождь зачарованно следил за пляской, но он едва замечал других ее участниц, полностью сосредоточив внимание на деве с востока, ловко поймавшей пест. Удары в бубны стали замедляться, ржание невидимого жеребенка замолкло, варган и погремушка затихли. Идущий в Собственной Тени глухо, не колотушкой, а раскрытой ладонью, стукнул в бубен в последний раз. Прощальные струйки волшебного дыма вылетели в дымоход. Духи скрылись.

– Теперь пришло время для пира, – провозгласил старший шаман, на ощупь справившись с узором бисерин на длинном расшитом поясе, хранившем последовательность новогодних обрядов. – Что приготовили женщины?

– Мы приготовили похлебку из овощей и кукурузы, выжали сок из ягод, и испекли хлеб, – сказала Видная Птица, уважаемая женщина клана черепахи. – Что добыли мужчины?

– Мы добыли бизона и исполинского ленивца, – сказал Серый Филин, охотник клана волка.

– Пусть начнется пир, – продолжил Идущий в Собственной Тени, и движением руки указал гостьям из-за большой воды на западную дверь, над притолокой которой был вырезан знак луны, через которую выходили из длинного дома женщины. Большинство мужчин, влекомых запахами пищи, уже столпилось у восточного выхода со знаком солнца. Вождь и старший шаман, согласно обычаю, покидали длинный дом последними.

– Кто дева, что села рядом со мной? – спросил Бегущий Быстрее Оленя.

– То ли жена…

Сердце вождя словно на миг остановилось в его груди.

– То ли сестра темноволосого вождя востока, – закончил Идущий в Собственной Тени. – Она главная на лодке со змеиной резьбой. Со второй главной женщиной, чья коса цветом как пушистый хвост тайры[93], с лодки с тотемом ветров и со священной коровой, с ней понятнее – она жена беловолосого вождя с птицей, у них и дитя есть. Пошли к столу.

Пиршество происходило между старым и новым длинными домами. Столы из горбылей на козлах ломились от угощений в черной и красной глиняной посуде, украшенной узорами и личинами, в плетеных корзинах, и на деревянных и медных подносах. Прекрасная незнакомка с черными косами разговаривала с высоким молодым вождем с похожими прямыми темными волосами. Сквозь низкие облака вдруг проглянуло солнце – добрый знак в начале луны Хисату. Дева с востока что-то сказала своему собеседнику, указывая на Бегущего Быстрее Оленя, и обратила последующие слова, непонятные, но дивно благозвучные, к нему. Вождь клана медведя встретил взглядом ее взгляд и обмер.

Глава 40

На козлах перед Тирой лежал ручной огнемет, или хейросифон[94], одно из изобретений Осфо Мудрого, ее отца, которого она не знала. Тира внимательно слушала Фероико (не очень впечатляющее имя для учителя огнеметчиков, но понятно откуда взявшееся – зубы у него и точно были как у грызуна), продолжавшего рассказ о правилах пользования этим могучим оружием.

– В полноразмерном сифоне, давление создается в пропироне, – он указал на печь с бронзовым котлом наверху в келандионе, первом, построенном за последние тридцать лет, стоявшем с южной стороны причала. – и он же нагревает горючую смесь, так что она легче течет и дальше бьет. В ручном огнемете, нагревателя нет, поэтому давление нагнетается мехом прямо перед применением.

Учитель присоединил к бронзовому патрубку в задней части хейросифона небольшой мех.

– Перед тем, как накачивать воздух, проверь, вставлен ли предохранительный стержень – эпизугис, – Фероико вытащил и вставил обратно стальную полоску. – С эпизугисом на месте, качай мех, пока не раздастся щелчок диафрагмы. Если недокачать, оружие может загореться в руках. Если перекачать, может взорваться. Восьми уверенных движений мехами должно быть достаточно.

Огнеметчик принялся качать. На восьмом нажатии на мех, и впрямь раздался щелчок.

– Теперь оружие почти готово к бою. Остается вынуть мех… клапан должен сам закрыться… снять колпачок… проверить и зажечь фитиль, – Фероико провел концом огнемета над свечой, перед сужавшейся к концу бронзовой трубкой затеплился огонек. – Теперь можно вытащить эпизугис и стрелять. Запаса топлива достаточно для трех-четырех коротких выстрелов или одного длинного.

Держа оружие обеими руками, правой за бронзовое кольцо за патрубком с клапаном для меха, левой за трубку, шедшую вниз, изгибавшуюся под прямым углом, и плавно поворачивавшую, чтобы снова соединиться с основной трубой хейросифона, учитель подошел к северному краю пристани. На воде качалось несколько лодок с соломенными чучелами в них. Фероико приподнял трубку и повернул бронзовое кольцо вбок. Струя горящей жидкости описала огненную дугу и плеснула в ближнюю лодку, находившуюся меньше чем десяти саженях. Пламя почти мгновенно охватило чучело на передней скамье. Следующий выстрел зажег пару чучел посередине. Последней струей огня, учитель мазнул по корме лодки и по воде.

– Как видишь, мегалея, вода не тушит пламя, оно продолжает гореть и на поверхности моря. Наибольшая дальность ручного огнемета – примерно семь саженей. Скажи мне, под каким углом нужно стрелять, чтобы стрела или другой снаряд пролетел как можно дальше?

– Половина прямого?

– Правильно. Теперь твоя очередь зарядить хейросифон. Вот незадача…

Последнее относилось к приближению к пристани трех всадников в форме дворцовой стражи. Последний вел в поводу коня под красной попоной.

– Мегалея, – Аркилло, предводитель стражи, называвшийся также астианаксом, спешился и опустился на одно колено. – Наместник ждет тебя во дворце, срочно.

Второй воин уже подводил Тире коня. Третий тоже спешился, сделав из рук ступенечку перед стременем. Старательно делая вид, что ее не замечает, дева взмыла в седло, расправила складки скарамангиона[95], приняла поводья у второго воина и ударила пятками в бока коня, оставив астианакса и присных догонять ее. Копыта сперва простучали по брусьям пристани, потом прозвенели по камням мостовой и по мраморным плитам перед дворцом. Спрыгнув с коня во внутреннем дворе, наследница багряной гегемонии снова расправила складки – скарамангион, хоть и был намного удобнее платья для верховой езды, мялся отчаянно – посмотрела по сторонам, взбежала по лестнице в направлении скопления красных плащей, отстранила стражей, и вступила в палату, смежную с порфировым чертогом, где наместник и его сановники принимали наиболее знатных посетителей – использовать собственно порфировый чертог было нельзя, за отсутствием гегемона.

Вместе с диэксагогом, у стола, сделанного из драгоценных пород дерева, вывезенных из дебрей материка Нотэпейро, стояли картопатриос, пожилой вельможа по имени Алекторидео, и незнакомец, не выглядевший особенно сановито – соломенноволосый, с изможденным и обожженным солнцем лицом, пыльный, грязный, в кольчуге поверх хитона поверх штанов, заправленных в сапоги. Перед ними была расстелена карта Пурпурного моря и лежал свиток, запечатанный воском.

– Мегалея, пред входом в порфировый чертог стоит Рандвер сын Радбара, припадающий к стопам престола гегемонии как смиренный проситель, – произнес Алекторидео, как было предписано обрядом, пережившим Кеймаэон. – Он несет письмо от Бениро, тирана Килии, владыки архипелага Салино, островов Эрекайо и Огигио, радетеля карликового слона, вздымающего темно-красное знамя с бедопоносным тигром, терзающим кросушенного верблюда.