Горм, сын Хёрдакнута - Петр Воробьев

– Флот Йормунрека день простоял у входа в Гримсфьорд, там встретился с одним кораблем, что пришел с юга, и тоже отправился на юг, не заходя в Гримсбю. С Йормунрековой ватагой пошло и несколько десятков дружинников из Танемарка, так что Хёрдакнут, Торлейв, и Йормунрек по-прежнему друзья. В той же грамоте, что витбирские кузнецы послали с вестником в Хроарскильде, говорилось, что Губитель Нарвалов и Пря́мый вместе стояли в гавани, взяли на борт большой запас угля, сушеного мяса, клюквы, и пива, и пошли в Кромсхавн. Вестник еще привез песню про печаль хранительницы Меркланда, и как ее мольбы так растрогали двух молодых шкиперов, что они отправились навстречу буре на поиски пропавших меркландских кораблей.

– Под зиму, да в Завечернее море, – Былята недоверчиво покачал головой. – Мое разумение, они на Скеггьяре зазимовали. У Трондура Рыжего в его чертоге Гёта, если тот жив еще.

– Жив Трондур, скорее всего. Да и не так еще стар, тебе, Былятко, в сыны годится, – сказала Звана.

– Ты, Былята свет Прилукович, зятя моего не знаешь, – впервые за долгое время вступил в разговор воевода с севера. – Он один раз потехи для с дружком своим Живорадом-разбивалой с корабля на камусных лыжах посреди зимы пошел на Лось-звезду снизу поглядеть, да проверить, правда ли, что прямо под ней из земного круга ось торчит, а подле нее два ушкуя спят.

– Так правда? – с заметным любопытством спросила Звана.

– Сорок рёст не дошли из-за торосов, к Груманту свернули. Я о том, что ему и зима в Завечернем море может забавой показаться.

– Верно ли говорят, что он за десять лет, как по северу ходит, ни одного ватажника не потерял? – продолжила расспрос вестница.

Лют только кивнул в ответ, трижды стукнув по столу костяшками пальцев. Его кулачищи были разве что самую малость поменьше Святогоровых.

– Хельги с Ушкуем повстречались, это вторая добрая весть, – заключил Святогор.

– Что-то я первой не слышала, – возмутилась Бушуиха. Перед ней на столе лежал сложенный втрое и запечатанный воском, смешанным со смолой и суриком, кусок веленя – весть от Хёрдакнута, переданная кузнецом.

– Первая – Ерманарек на юг пошел.

– Что ж в том хорошего? Внучек у меня там!

– Клятву держит внук, – с одобрением сказала вестница и обменялась взглядами с бабушкой Горма. – Ждану с Седьмушей из неволи вызволил, за Чарушей и Беляной пошел. Седьмуша сказывала, Беляна к тому же Ерманарекову лиходею на корабль попала, что Барсука-корчмаря убил. Так скажи, Гунберн кузнец, вправду ли Хёрдакнут с Ерманареком дружен?

– Так дружен, что родную дочь скорее пошлет в море сгинуть, чем ему отдаст. Я слышал, что он Хельги говорил, когда они на корабль садились: «Десять раз сдохни, сын мой, но Асу от него сбереги.» Такие дела.

– Верно наказал, – вестница Свентаны кивнула. – Темен Ерманарек, навьей тьмой темен, и других тьмой облаченных к себе приближает. Фьольнира дроттара с вороном и его присных, Барда порчельника, на руку нечистого…

Гуннбьорн снова принялся возить шапку по столу.

– Есть сказать что, говори, кузнец, – подбодрил его Святогор.

– Барда Кетильссона убил Эгиль Скальд.

– Что ж ты раньше молчал?

– А ну, расскажи!

– Когда?

– Выкладывай, да все по порядку, – кузнечный староста поднял руку, чтобы остальные замолкли и дали Гуннбьорну начать рассказ.

– По порядку, было так. Бард Кетильссон родился на острове Атли. Эгиля, его друга Альвира, и еще двенадцать гребцов на Альвировом снеккаре буря пригнала к этому острову. А Бард как раз был там, и ждал прибытия Йормунрекова флота из Ситуна. Я еще забыл рассказать про злодейство, что Йормунрек учинил в Ситуне.

Святогор помрачнел:

– Про это некоторые из нас уже слышали, потом расскажешь, что тебе было поведано. Сперва доскажи про Эгиля и Барда.

– Бард впустил Эгиля и Альвира отогреться[90], посадил их и гребцов в кухне, дал им хлеб с маслом, какую-то горячую еду попроще, простоквашу, и еще сказал: «Не могу вас угостить, как хотел бы, пиво да мед кончились.» Эгиль и его спутники устали, выгребая против бури, поели, согрелись, и все легли спать в ухоже у кухни, на соломе. Тем временем, к острову подошел Йормунрек по пути из Ситуна к Энгульсею. Йормунрек и Бард принесли на пристани жертвы Одину, как обычно, задушили каких-то горемык и покидали в море, потом вошли в Бардов чертог, а там был приготовлен обед…

– Кто из вас не знает, Бард знаменит умением готовить пищу, особенно в поход, чтоб долго не портилась, – добавила Звана. – Продолжай.

– Йормунрек конунг услышал, что в ухоже спят Альвир и Эгиль, и велел позвать их и гребцов к столу. Встретил обоих приветливо, посадил от себя недалеко, за соседний стол, а гребцов за дальние. Всех стали обносить пивом. Начали поминать умерших и погибших в походах, а когда пьешь в память погибшего, обычай сноргов пить из рога. Рог нельзя поставить на стол, значит, надо пить до дна. Скоро все крепко напились, а Альвирову ватагу с устатку так развезло, что кто там же, за дальним столом, заснул, кого рвать стало, одни смогли за двери выйти, а другие прямо в покое весь пол заблевали…

– Ты, Гунберн, рассказчик честный, если кого рвало, так и говоришь: «Их рвало.» А не, например: «Они срыгивали[91],» – с некоторым одобрением заметил Лют. – Мы поняли, гребцы ужрались в три дуги с колокольцами и обблевались в поросячий визг, дуй дальше про Барда.

– Бард все продолжал им наливать, как некоторые бы сказали, из издевательства. Гостеприимный хозяин перепившего гостя уложит спать, а не будет делать из него посмешища. Конунг, тот как раз смотрел и веселился. Эгиль заметил, что Альвир уже хорош, и следующий рог, поднесенный ему, выпил сам. Бард тут же ему подсунул еще один полный рог. Эгиль и его тут же опорожнил и сложил вису. Я ее не помню точно, но смысл был: «Как для обычных гостей, так у тебя ни баранины, ни пива нет, а как конунг за стол, так и пиво сыскалось, и пир горой?»

– Как же так, Эгиль вису сказал, чтоб с первого раза да не запомнилась? – опечалился Селимир. – Не иначе, нарезался в лоскуты, хоть и вида не казал.

– Бард сильно обиделся на правду и пошел к конунгу, – продолжил кузнец. – Он сказал, что Эгиль позорит его гостеприимство – сколько бы ни пил, все не напивается. Конунг ему ответил: «Те, кто позорит мою правую руку, навлекут гнев Одина.» Тем временем, Эгиль повел Альвира к выходу – тот был так пьян, что едва на ногах держался. За дверями, их встретил Бард, а пригожая дева поднесла Эгилю и Альвиру два рога – мол, от него на сон грядущий. Эгиль снова выпил Альвиров рог, а второй поднесенный понюхал и сказал:

«Руны на роге режу,Кровь их моя окрасит.Рунами каждое словоВрезано будет крепко.Брагу девы веселойВыпью, коль захочу я,Только на пользу ль будетБрага, что Бард мне налил?[92]»

– Нет, лысого сын и в подпитии гранесловием горазд! – снова перебил Гуннбьорна Селимир, неожиданно оказавшийся любителем творчества скальда-забияки.

– Тут Эгиль и вправду вырезал руну на роге ножом, потом тем же ножом уколол себе палец, окрасил руну кровью, и только он это сделал, рог разлетелся на куски!

– Сильное волшебство, – с уважением сказал воевода.

– Эгиль, он и это может, – одобрительно добавил посадник.

Бушуиха сложила руку в кукиш, для отвадки сглазов, наговоров, и случайных отскоков всевозможного волхвования. Былята, Святогор, и Звана видимо не отозвались на упоминание о сверхъестественном и продолжали слушать.

– Едва рог разлетелся, Эгиль мигом выхватил свой меч и по самую рукоять вонзил Барду в грудь. Тут подоспели конунг и его челядь, и увидели, что покой рядом с пиршественным разгромлен, ублеван Альвировыми гребцами чуть не до потолка, Бард валяется у дверей мертвый в луже собственной крови, поодаль Альвир стоит на четвереньках и раскидывает дополнительные харчи, а Сына Лысого след простыл. Конунг велел искать его с факелами по всему острову и оцепить гавань. Искали до рассвета, не нашли, решили, что он или вплавь перебрался на соседний островок Саути – ночью, осенью, в бурю, с оружием, – или скорее утонул. Конунг на следующий день на Энгульсей ушел с флотом, но велел на всякий случай послать на тот остров девятерых на лодке. Девятерых с лодкой неделю не было, за ними еще лодку послали. К тому времени, от девятерых на лодке осталось шестеро на берегу. Троих скальд зарубил и уплыл на их лодке, такие дела.

– И он в лицо и при свидетелях назвал Барда Кетильссона отравителем и убил, – с удовлетворением заключила Звана.

– А с Альвиром что Ерманарек сделал? – спросил Былята.

– Ничего, дал ему и гребцам опохмелиться и отпустил.

– Знаете, как про него говорят: «Суров, но справедлив?» – с дрожью ненависти в голосе сказал Селимир. – Ты девять невинных сгуби, десятого прикончить позабудь ненароком, и про тебя так скажут. Что еще за гнусь он в Ситуне уделал?