Любящие сестры - Элейн Гудж

А что, это идея! Способ реабилитироваться. Но ей не удалось это обдумать. Старик ухватил ее за локоть и повел в другой угол, где стоял огромный автомат, фантастический, как плод воображения художника-авангардиста. – Теперь надо приготовить смесь для кувертюра, – продолжал преподавать Помпо. – Работа величайшей важности. Совершенство оболочки трюфеля – это все, иначе он будет вроде бедной некрасивой девушки с золотым сердцем. А кому такая нужна?

Энни улыбнулась этой незатейливой шутке, делая вид, что ей смешно, хотя слышала ее уже много раз. В конце концов, эта часть работы – не самое сложное, потому что все за тебя делает автомат. Чистый шоколад без каких-либо добавок масла, сливок или ликера размягчается в стальном бачке и подвергается серии температурных воздействий, регулируемых машиной.

– Понимаете, необходимо прежде всего охладить смесь до двадцати девяти градусов, а затем очень медленно нагреть опять до тридцати трех, чтобы образовались кристаллы. Это решающий момент. Если кристаллы не появятся, трюфели будут с белыми прожилками. Катастрофа. – При мысли о том, что его трюфели будут поражены подобным браком, его голос дрогнул и лицо приняло удрученное выражение.

Затем он рассказал, что температурная обработка обеспечивает трюфелю темную гладкую оболочку, которая прекрасно сохраняется при комнатной температуре. Шоколадная масса кувертюра разбрызгивается на порционные кусочки ганаша, идущие по ленте конвейера.

Наблюдая за металлическими лопастями в форме весел, вращающимися в бачке с шоколадной массой, Энни снова вернулась к осенившей ее минуту назад идее.

«А что, если я приготовлю совершенно другую смесь, какая Помпо даже и не снилась? И сделаю все так хорошо, что даже Анри удивится?»

Она снова и снова прокручивала в голове эту мысль, словно нашла серебряный доллар и никак не могла поверить в свою удачу.

Это может помочь ей. А может и ускорить ее вылет отсюда. И что тогда? Она будет выглядеть еще большей идиоткой. Анри просто поставит ее на упаковку.

Но, если вспомнить, разве ей не удавались куда более трудные задачи? Внезапно в голове зазвучал голос Муси, слабый, металлический, как на заезженной пластинке с ее записью: лучшая защита – нападение, черт побери. Если прыгать, то обеими ногами вместе, иначе не стоит труда.

Энни сосредоточилась изо всех сил. Ей вспомнилось маленькое бистро на улице Бюси, где она вчера с Эмметом обедала после работы. Там были груши. После того как они опорожнили свои горшочки, официант принес корзинку с грушами. Ей никогда не приходилось есть таких бесподобных груш. Несмотря на то что была уже сыта, она съела целых две, не обращая внимания на бегущий по подбородку сок, словно ребенок.

Шоколад и груши. Возможно ли такое сочетание? А если да? А если вместо свежих груш воспользоваться грушевым ликером «Пуар Вильям»? Она видела однажды бутылку с этим ликером, а внутри ее была груша целиком. Потом она узнала, что их так и выращивают. Бутылку надевают на грушевую завязь и прикрепляют к ветке. И чудо вырастает само. Надо только догадаться, как его сделать.

Конечно, придется спросить разрешения Помпо. А как? Не важно. Надо действовать. Сейчас или никогда. Но выдавить из себя хоть слово казалось невозможным. Горло сжалось, голос едва прорывался наружу. Кое-как она все-таки объяснила ему. Ясно, что он откажет. Или еще хуже – высмеет ее.

Помпо долго молчал, затем принялся барабанить указательным пальцем по нижней губе, оценивающе глядя на Энни, словно она скаковая лошадь, на которую ему предлагают сделать ставку. Наконец он кивнул и ответил:

– Bien.[19] Но создать новый букет куда сложнее чем вы думаете. Попробуйте, поймете сами.

«Пойму, что этого сделать я не могу? Он надеется, что у меня ничего не выйдет».

В его глазах мелькнуло только одно выражение – жалость. Мелькнуло и исчезло, как вылетевшая из своего укрытия птица. Видно, ему не хочется самому выгонять ее. Гораздо легче если она докажет свою непригодность без его участия.

Наверно, он прав.

Энни развязала передник и затянула его еще туже так что он врезался в талию. От этого ей приходилось стоять очень прямо, напоминая самой себе, кто она такая.

«Я – Энни Мэй Кобб. Может, я и не гений, но Господь дал мне ум и силу воли. И если я не сумею воспользоваться этим, какой смысл жить дальше?»

Немного приободрившись таким образом, несмотря на непрекращающуюся сумятицу в желудке она двинулась в кладовую, чтобы взять нужные продукты.

Вынимая из автомата бачок с теплой шоколадной массой, Эммет наблюдал, как Энни носится по кухне, будто галеон на всех парусах, летящий открывать Новый Свет. «Удачи тебе Энни Кобб», – подумал он.

Она своего добьется. Упрямая женщина сама себе не верит, но все равно свое возьмет. Уж если такая чего захочет… Совсем как Линдберг, который любой ценой хотел первым лететь через Атлантику. Или как я сам – хочу иметь свой дом, землю, может, даже свой небоскреб. Почему бы и нет? Почему бы нам не получить то, что хотим?

Внезапно ему вспомнилась Атланта и толпы чернокожих, требующих своего, пытающихся штурмовать свой, Джорджийский Капитолий, скандируя: «Джулиан Бонд! Джулиан Бонд!» Кому-то из политиканов не понравился Бонд, и его отстранили от дел, и чернокожие требовали восстановить его. Они толкались, орали с перекошенными от ярости лицами. Воздух был плотным, как горячее влажное полотно, и пах газом, порохом и ненавистью. Пар поднимался от мостовых, от капотов машин, стоящих возле «Капитолия». И страшно хотелось домой, в Эль-Пасо, где хоть и жарко, но нет этой сырости.

Белые тоже там были, много. Старики, мужчины и женщины, дети и подростки, и все они волновались за спинами синих мундиров полиции, стоящей в оцеплении, выкрикивая ругательства, швыряя камни, бутылки и все, что попадалось под руки. «Черномазые! Гнусные обезьяны! Возвращайтесь к себе! Не можете написать собственные обезьяньи имена а хотите захватить весь мир!»

И еще несколько мрачных черных лиц и несколько белых, выражающих гордое презрение к собственному страху.

Ему хотелось зажмурить глаза, повернуться спиной, заткнуть уши, чтобы не слышать яростного рева и ругательств. Он не желал принимать участие в этом. Он, слава Богу, не был жителем Атланты. Это родной город его матери – она вернулась сюда после смерти Ньюта. Эммет ушел из дома в пятнадцать лет работать на нефтяной вышке. Ему приходилось ворочать тяжести, равные своему собственному весу. Его мягкие детские руки к двадцати четырем годам обрели прочность брезента.

В душе его тоже накопились воспоминания, от которых хотелось заткнуть уши и зажмуриться. Всю жизнь Райделл таинственным и благоговейным голосом рассказывала ему семейные легенды о героизме отца и его ратном подвиге на благо Америки. И о Дине, лежащем на Арлингтонском кладбище, умершем, как все знали, от дизентерии и добитом бесконечной ложью Райделл, которая уничтожила всякое истинное воспоминание о нем.