Любящие сестры - Элейн Гудж

– Вы перегрели воду, видите пар? Вот все и превратилось в подобие глины. Regardez cela![15]

Энни не оставалось ничего иного, как уставиться в огромный котел с двойным дном. И она сразу увидела, что он прав. Мельчайшие капли влаги осели на стенках, и темно-коричневая масса шоколада начала понемногу отставать по краям, свертываясь в зернистые комочки.

– Прошу прощения, – спохватилась она, изо всех сил удерживая слезы. – Я думала, что делаю все так, как вы…

Помпо прервал ее коротким взмахом руки:

– Нет-нет! То, что я говорил вам, и то, что написано об этом в книжке, все это только слова. Рецепт шоколада, в котором вы можете быть безоговорочно уверены, должен быть вот тут, – он постучал по своей груди. – И вот тут, – он коснулся пальцем своего пушистого белого виска, и его глаза на розовом, напоминающем гиббона, лице вспыхнули огнем.

– Позвольте, я попробую еще раз сначала. На этот раз я не ошибусь! Я…

Но снова он прервал ее, на этот раз хлопнув себя по белому переднику, на котором, несмотря на раннее утро, красовалось шоколадное пятнышко, – будто шуганул ее, как бродячую кошку, путающуюся под ногами.

Кровь застучала у нее в висках. Щеки вспыхнули. Но тут с другого конца длинного стола ей подмигнул Эммет и ободряюще поднял вверх большой палец. Да благословит тебя Бог, Эммет! Всегда улыбнется, утешит. Среди холодной стали и кафеля кухни его рыжие волосы казались солнечным пятном. Непринужденный, внимательный, бесконечно рассказывающий на своем протяжном техасском наречии про чудеса Парижа – то про «Оранжерею» с лилиями Монс; то про скрипача на рынке, который играет Моцарта, как ангел; то про крошечный магазинчик на Де-Пранс, где продаются только пенковые трубки, вырезанные в виде лиц знаменитых людей мира.

Она смотрела, как Эммет взял с плиты кофейник и налил через ситечко кофе в две китайские керамические чашки. Значит, уже перерыв. В девять тридцать Помпо позволял им роскошный перерыв в десять минут. Эммет делал ей знаки, приглашая к столу. Но неужели уже девять тридцать, так поздно? Она приступила к работе в шесть утра и думала, что прошло не больше часа.

Внезапно силы оставили ее. Словно невидимые мешки с песком отяготили руки и ноги. Она подняла глаза на медные корабельные часы над дверью, ведущей в верхний этаж. Надо поторапливаться, пока не загустел кипящий на плите сироп для нуги.

Энни прошла вслед за Эмметом в маленькую подсобную комнатку, уставленную холодильниками из нержавейки. Он шел крупными шагами, слегка прихрамывая, что было почти незаметно. В каждой огромной загорелой руке он нес по чашке, засунув за ручки по толстому пальцу, с такой трогательной осторожностью, что Энни не удержалась от улыбки. Его мощная мускулистая грудь, похожая на ствол дуба, была обтянута красным шерстяным свитером. Он носил потертые джинсы и ковбойские сапоги с задранными носами, которые грохотали по кафельному полу, словно отплясывали чечетку. Если бы он не рассказал ей про свою увечную ногу, она ни за что не догадалась бы, что здесь нечто более серьезное, чем небольшой вывих щиколотки. Но когда его спрашивали об этом другие, он широко улыбался – во всю ширь Техаса – и протяжно объяснял:

– Единственная болезнь, какой я страдаю, это веснушки. Дьявольская штука! Наверно, в детстве любил смотреть на солнце через сетку от москитов.

А Энни нравились его веснушки. Ей все в нем нравилось, даже манера говорить – небольшая техасская гнусавость, которую он намеренно преувеличивал, когда желал подурачиться; и все его деревенские выражения, которые живо напоминали ей Мусю и Долли тоже. Несмотря на открытость, в нем было что-то таинственное.

Когда она спросила, откуда он родом, он ответил:

– Можно сказать, отовсюду.

Со временем она узнала, что он вырос в Техасе, где его мать поселилась со вторым мужем, когда умер его отец. Эммет был тогда совсем ребенком. Но, уйдя из дому, он действительно побывал везде. Работал на скотоводческом ранчо в Эль-Пасо и на судоверфи; был буровиком в Оклахоме и коком на торговом корабле; ловил креветок в Луизиане. Его послушать, подумаешь, что он прожил на свете не менее пятидесяти лет, но уж никак не двадцать девять. Она предположила, что ранение он получил во Вьетнаме, но он в ответ только рассмеялся и сказал:

– Знаешь, говорят, аллигаторы не кусаются, а только крокодилы. Так вот, не верь этому.

Шутит он или говорит серьезно, понять она никогда не могла. С самого первого дня в Париже она работала с ним бок о бок в течение двух недель. За это время он успел ей рассказать о себе тысячи историй. И все же она чувствовала, что самое главное он утаивает. Если Джо похож на спокойную глубокую реку со случайными водоворотами, то Эммета можно сравнить с трехъярусным цирком: пока смотришь, что творится на одной арене, пропустишь, что там на двух других. Он рассказал ей все из жизни омаров: как делать ловушки, класть приманки, связывать лапы – но так и не объяснил, чем смог угодить Помпо и остаться его учеником, в то время как дюжины других претендентов – некоторые даже с дипломами из кулинарного института и опытом работы в ресторанах с тремя звездочками – оказались не у дел.

Они уселись на два расшатанных складных стула возле узкого деревянного стола, который, казалось, сохранился со времен штурма Бастилии. У стен стояли современные раздвижные шкафы, полки которых были заполнены четырехкилограммовыми шоколадными плитками – шоколад экстра-горький, темный молочный, какао пате, белый.

Рядом возвышались чугунные формы, мешки с орехами, ваниль, кофе, бутыли с ликерами, апельсиново-цветочная вода, каштаны в сиропе.

Эммет водрузил покалеченную ногу на соседний стул и слегка поморщился. Ясно, что ему больно, хотя он никогда не признавался в этом.

– У тебя такой вид, словно ты прошла целый километр по плохой дороге, – сказал он. – Сбрось ты с себя лишний груз, Кобб! Поверь мне, старик Помпо не такая важная персона, какую из себя строит. Так же, как и все, пьет на ночь горячее молоко и спит с зажженным ночником. Обычный безобидный старикан.

– По-моему, он больше похож на отставного охранника концлагеря.

Эммет хохотнул:

– Говорю тебе, дело не в Помпо. Все дело в тебе самой. Мне кажется, тот, кто тебя гложет, раза в два выше этой старой обезьяны и в десять раз красивее. У тебя есть дружок в Нью-Йорке, угадал?

– Ты всегда такой любопытный?

– Боюсь, что да, – заухмылялся он.

– Тогда не обижайся, если я буду такой же любопытной с тобой.

– Валяй.

– Ты мне так и не рассказал, с чего ты вздумал заняться шоколадом?

Он пожал плечами:

– Надоело таскать сети с креветками.

– Ну вот, ты опять, – вздохнула она. – Нарочно ничего мне не рассказываешь.