Том 10. Пьесы, написанные совместно - Александр Островский

Гурьевна. А что же прежде-то было?

Марья. Да помилуйте! Серафима Давыдовна в них души не чаяли. Ведь уж до чего! Одевать их, бывало, никому не позволяют, сами на них чулки надевали! Как, говорит, хотите, да как прикажете; вы, говорит, здесь хозяйки, а я ваша экономка!

Гурьевна. Да, да, да! Ну как же, помню!

Марья. Так как это имение молодых барышень, а у Серафимы Давыдовны хоть и есть свое небольшое, только хозяйничать там не у чего!

Гурьевна. Да знаю, знаю!

Марья. Так вот и судите! Барышня Настасья Давыдовна сказывали: я, говорит, из пансиона-то как на крыльях летела, думала, маменька мне так на шею и бросится, так и замрет от чувств, а на место того выговор получила.

Гурьевна. За что же выговор?

Марья. Серафима Давыдовна желали, чтобы барышни на вакансию не приезжали и еще на год в пансионе остались, чтобы тверже всякие науки знать, а они не послушались и приехали.

Гурьевна. А Ольга Давыдовна что ж дома не живет?

Марья. Оне у тетеньки у Прасковьи Антоновны гостят. Серафима Давыдовна желают, чтоб оне там подольше погостили, так как у них дом богатый и приезд большой, так чтоб обращению занимались.

Гурьевна. А не проще ли сказать, моя милая, что для простору их спроваживали из дому, чтоб на глазах не вертелись — тоже, чай, стыд-то ведь есть!

Марья. Ну, уж мы про это рассуждать не можем. Вон Настасья Давыдовна идут. (Уходит.)

Гурьевна и Настя (входит).

Гурьевна. Барышня, ведь беда!

Настя. Что такое?

Гурьевна. Вырвал из рук письмо-то ваше! Каково это вам покажется?

Настя. Кто вырвал, кто?

Гурьевна. Кому ж, кроме его! Все он же, управляющий ваш! Иду я, рот-то разинула, а письмо в руках держу, вдруг, откуда он ни возьмись, налетел, да и цап из рук! Вырвал, прочитал, да и заливается-смеется, так и заливается.

Настя (сквозь слезы). Ах, отвратительный!

Гурьевна. Как я теперь Серафиме Давыдовне покажусь? Ну, нажила я с вами хлопот, барышня! Вон он идет! Уйти от греха! (Уходит.)

Настя. Обида невыносимая! Долго ли ж это будет продолжаться! Ну, да пускай читает, я его расписала там отлично; пускай он узнает, как я о нем думаю.

Настя и Баркалов (входит).

Баркалов. А! Вы здесь? Вот и кстати! Знакомо вам это рукописание? (Показывает письмо.)

Настя. Знакомо. Но кто вам позволил читать? Это не к вам, как же вы смели распечатать?

Баркалов. По почерку я думал, что это какой-нибудь горничной.

Настя. Все-таки вы не имели права…

Баркалов. Ну, уж права свои я сам знаю, не вам меня учить. Вам самим-то бы еще доучиться надо, больно рано со школьной скамейки соскочили!

Настя (быстро). Это не ваше дело! Ах, какая обида! Что же это? И заступиться некому.

Баркалов. Ну да как же, все обижают, все. Заплачьте! Трогательней будет!

Настя. Не шутите со мной, я не маленькая! Я и говорить-то с вами не хочу!

Баркалов. Конечно, где мне такой чести дождаться! Вот с прислугой, с скотницей Хавроньей по углам шептаться — это ваше дело. Наслушаетесь их умных речей, да и хмуритесь, как курица перед дождем!

Настя (строго). Что вам угодно от меня?

Баркалов. Да вот хочется узнать, что говорят обо мне Хавронья и прочие?

Настя. Так у них и спрашивайте!

Баркалов. Не скажут; это вы только пользуетесь их откровенностью, только вам такое счастье!

Настя. С кем хочу, с тем и разговариваю; никто мне не запретит.

Баркалов. Ну и разговаривали бы по душе, коли это вам приятно, а вы этим не довольствуетесь; вы все их сплетни и глупости сестре прописываете. (Указывает на письмо.) Да еще ругаете меня, бранитесь… Вот уж это нехорошо, барышне браниться стыдно.

Настя. Правду писать не стыдно.

Баркалов. И какого комиссионера выбрали — Гурьевну! Стыдитесь! Вот вам мой совет: в другой раз, если вздумаете писать к сестрице, отдавайте письмо мне, я поправлю грамматические ошибки и пошлю.

Настя. Я лучше вас знаю грамматику: сами-то вы неуч!

Баркалов. Отлично! Вот так барышня! Ах вы, моя паинька! (Подходит.)

Настя. Не подходите, закричу! Как вы смеете! Вот нахал!

Те же и Сарытова (входит).

Сарытова. Что у вас тут такое?

Баркалов. Вот полюбуйтесь, как ведут себя образованные барышни!

Настя. Запрети этому господину приставать ко мне.

Сарытова. Что это за вечные капризы! Ах, Настя, как тебе не стыдно!

Настя. Да какие капризы? Я в своем доме нигде себе места не нахожу; он смеется, издевается надо мной… я и так по целым дням сижу безвыходно в своей комнате.

Сарытова. И сочиняешь письма к сестре. Ты слишком молода для того, чтобы осуждать кого-нибудь, а тем более меня, твою вторую мать!

Настя. Я не осуждаю.

Сарытова. Хуже, ты бранишься!

Настя. Я писала правду.

Сарытова. Ты вот даже и со мной огрызаешься, а еще на людей жалуешься. Если Степан Григорьевич с тобой шутит, так ты должна это ценить! Что ты такое? Дрянная девчонка и больше ничего! Тебе оказывают внимание, следовательно, ты должна быть благодарна!

Настя. Не надо мне никакого внимания, я не хочу ни говорить с ним, ни видеть его.

Сарытова. Ну, Настя, не хотелось мне, но ты сама заставляешь меня ссориться с тобой. Ты сделаешь то, что мне будет противно видеть тебя.

Настя. Будет! Тебе уж и теперь противно, это я вижу, вижу… Что я за несчастная! (Убегает со слезами.)

Сарытова, Баркалов, потом Марья.

Сарытова. Друг мой, будьте с ней поласковее.

Баркалов. Да невозможно! Видите, какой она перец. Живем в одном доме, нельзя же не встречаться и не разговаривать… с ней пошутишь, а она огрызается. Нет, ее надо отучить от этого.

Сарытова. Ну, я вас прошу, будьте поласковее с ней. Хорошо ли вы обедали?

Баркалов (целуя ее руку). Благодарю вас. Как вы меня балуете! Что за обед, что за вино!

Сарытова (садится). И подкутили?

Баркалов. Немножко.

Сарытова. Гости ваши что делают?

Баркалов. Козыряют. Я их усадил в карты играть, а сам пришел отдохнуть к вам, подле вас. Фу! Жарко… устал… (Садится.)

Сарытова. Я боюсь, что Настя напишет Лене и та приедет.

Баркалов. Пусть приезжает, беды особенной я не вижу!

Сарытова. А как хорошо было все устроилось: Лена гостит у тетки, Настя в пансионе, ничто не мешало бы нашему счастью!

Баркалов (ероша волосы). Все это вздор, пустяки! Пускай приезжает кто хочет… я управляющий, живу во флигеле, что тут подозрительного? Что я, кучу, живу не по средствам? Так всякий управляющий имеет подразумеваемое обыкновение воровать; вот в этом пускай меня и обвиняют, а в чем другом…

Сарытова (закрывает ему рот рукою). Шалун!

Баркалов. Молчу, молчу! (Целует ее руку.)

Сарытова. Будете ли вы любить меня так, как бы я хотела: долго, долго, всегда?

Баркалов. Разве сомневаетесь?

Сарытова. Я гораздо старее вас, а лета…

Баркалов. Вы очаровательны и до сих пор, такие женщины всегда молоды.

Сарытова. Вы мне льстите!

Баркалов. Я говорю правду. Что такое лета? Жизнь, страсть, доброе, горячее сердце — вот что влечет человека. Молодых много. А много ли женщин с такой пылкой душой, как вы?

Сарытова (зажмурясь). Ах, мой друг, как хорошо мне, когда вы так говорите! Да, когда я вас вижу, слушаю, ко мне возвращаются дни молодости и увлечений.

Входит Марья.

Марья. Гурьевна чаю напилась, сбирается в город, так спрашивает, можно ли вас видеть?

Сарытова. Как некстати! А делать нечего — и она человек нужный. (Марье.) Позови!

Баркалов. Пойду к гостям, посмотрю, что там делается. Я не засижусь с ними, прибегу к вам скоро!

Отходит, встречается с Гурьевной, строго взглядывает на нее и уходит.

Сарытова и Гурьевна.

Гурьевна. Что это как он глаза-то выпучил на меня?