Золотой ключ. Том 2 - Дженнифер Роберсон

Дионисо, как Премио Фрато, имел большое влияние. Но он был слишком занят собственной работой, — да и руки его были уже слишком старыми для того, чтобы создать шедевр, который смог бы отвлечь иллюстраторов от бесцельных упражнений в рисовании пейзажей и натюрмортов. Когда Рафейо станет Верховным иллюстратором (а это произойдет уже через несколько лет, Меквель не будет жить вечно), он, если понадобится, в кровь сотрет свои молодые сильные пальцы, чтобы спасти искусство Грихальва.

Но пока это время не пришло. Сейчас задача Дионисо — написать портрет, и портрет этот надо использовать для того, чтобы пленить воображение Рафейо заключенными в нем возможностями. В официальной версии — первом конном портрете, написанном Меквелем за всю его жизнь — была использована обычная символика. Там присутствовали кедры, обозначающие Силу, желтые лилии — Мир, шалфей — Мудрость, и символы всех прочих полагающихся королю достоинств и добродетелей. Дионисо и Рафейо долго рылись в принадлежащей Дионисо копии Фолио, дополненной его собственноручными выписками из Кита'аба, чтобы найти другие, малоизвестные символы. Только один иллюстратор из пятисот знал старую тза'абскую символику, и осторожное расследование позволило Дионисо прийти к выводу, что Меквель не принадлежит к их числу.

Медное ручное зеркальце означало Зависть, голубые розы — Безрассудство, корона, украшенная черными бриллиантами, — Высокомерие. На самом деле во всем мире существовало только два таких камня: один находился в далекой полулегендарной стране Синна, второй украшал подагрический палец тза'абской императрицы. Действие этих и многих других символов усиливалось за счет нелакированной сосновой рамы, источавшей аромат магической энергии. Радиус действия магии был весьма значительным: запах сосны чувствовался по всей огромной мастерской Дионисо в Па-лассо Грихальва.

Сама картина представляла собой уникальный тройной портрет: анфас в средней части, левый и правый полупрофили по краям. Дионисо давно уже обдумывал идею подобной композиции, так что это было вполне допустимым экспериментом. Где бы портрет ни висел, как бы ни повернулся к нему король Энрей, магия все равно будет действовать. Слева Зависть, Гнев и Ограниченность, справа — Безрассудство, Упрямство, Высокомерие и Непостоянство.

— Матра! — ухмыльнулся Рафейо. — Если он будет ходить из угла в угол, то просто запутается и спятит! А что, если он будет смотреть прямо?

Дионисо лишь улыбнулся в ответ.

Однажды утром, когда Рафейо вошел в мастерскую, он увидел, что над головой Энрея появился нарисованный вверх ногами сноп пшеницы вперемешку с боярышником. Туго завязанная белая ленточка не давала рассыпаться этим символам Богатства и Плодородия. Юноша повернулся к учителю и обвиняющим жестом указал на картину.

— Вы же подарили ему такие богатства и столько детей, что он и мечтать о подобном не мог!

— Посмотри на ленту, — рассмеялся Дионисо, — и скажи мне, что ты там видишь! Рафейо взглянул.

— Верхний край у нее серебряный, нижний — золотой.., завязана тройным узлом.., но тени все не правильные!

— Возможно, потому, что это не тени, — сухо ответил Дионисо. — Это руны, лингва оскурра, просто они едва заметны. Я переведу — их нет в обычном словаре.

Трижды сказано,

Прочно связано,

Где лента достала,

Там все пропало.

— Заметь, лента окружает голову Энрея, и концы ее падают ему на плечи.

— То есть… — Рафейо нахмурился, — вы хотите сказать, что пропадут нарисованные здесь богатство и многодетность?

— Во всяком случае, ему будет очень трудно их достичь. Дионисо не стал объяснять Рафейо, что, попытавшись нарисовать Энрея стерильным (не имея под рукой необходимых материалов, он не мог дать твердой гарантии), он сделал все возможное, чтобы дети Мечеллы стали единственными законными наследниками гхийасского престола. Трудно будет переоценить ту выгоду, которую принесет Тайра-Вирте до'Веррада в роли нового короля Гхийаса. Но Рафейо ненавидит Мечеллу и не поймет этого. Он слишком молод и слишком плохо разбирается в политике, чтобы видеть что-нибудь, кроме своей ненависти к женщине, попытавшейся занять место его обожаемой матери.

Лицо Рафейо вспыхнуло от радости.

— Вы не просто мастер, вы — гений!

Эн верро, ему будет не хватать этого мальчика…

— Племянник Хонино зарывает свои таланты в землю, занимаясь бухгалтерией на шахтах своего дяди.

Лейла нацарапала очередное примечание в списке кандидатур, из которых Мечелла будет набирать своих людей.

— Хонино? — спросил Северин. — Ах, да, твой отчим. Как он отнесется к появлению в своей семье Грихальва?

— Он женился на одной из нас, разве нет? Так почему же мне нельзя выйти за тебя замуж? — Она сунула в рот ручку и усмехнулась. — Ты что, боишься встречи с моими родителями?

— Ни капельки.

— Лгунишка. Племянник.., как же его звали? Эйха, не важно. Он играет на виоле, а его жена — на кифаре, насколько я помню. Вот тебе и учитель математики, и бухгалтер для этого поместья, а заодно пара учителей музыки! Что еще осталось?

— Языки и религия.

Северин постучал ногтем по столу и улыбнулся, глядя в окно: он увидел, как Кабрал и Мечелла отправились на свою обычную прогулку, и шли они гораздо ближе друг к другу, чем раньше.

— Кажется, я знаю, где мы можем найти человека на обе эти должности! Помнишь старого Давино?

— Смотрителя парка в Палассо Грихальва? Только не говори мне, что он санкто или полиглот!

— Нет, но его внук — и то, и другое. Вообще-то санкто Лео — мой хороший друг. Иногда мы с ним даже обсуждаем проклятие, лежащее на семье Грихальва.

Лейла отпрянула, как будто ее ужалили.

— И ты собираешься позвать в Корассон этого болтливого, самоуверенного санкто, который в придачу ненавидит Грихальва?

— Ты не поняла, — рассмеялся Северин. — Это я занимаю высокоморальную позицию, а юный Лео защищает нас, презренных Грихальва. И неплохо защищает, кстати. Я познакомлю вас, когда мы в следующий раз будем в Мейа-Суэрте. Полагаю, это будет в Пенитенссию, если Мечелла не собирается прожить всю зиму здесь.

Именно это Мечелла и собиралась сделать, если только Коссимио не прикажет ей приехать. Так она сказала Кабралу, когда они возвращались домой с прогулки.

Вокруг них простирались голые поля окрестных ферм. Скоро наступит праздник Иллюминарес, на полях разожгут костры, призывая дождь, который подготовит почву для следующего урожая. Дни станут короче, ветер холоднее, но им всегда будет куда вернуться. На холме перед ними уже виднелся Корассон. Их дом.