"Фантастика 2023-157". Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Шелест Михаил Васильевич

— Вы голодны, Дэниел. Давайте приступим к трапезе. А потом я объясню вам… Все объясню.

Я кивнул и озадаченно впился зубами в сочный бифштекс. Хаткинс склонился над овощным салатом. Когда мы покончили с едой, и я подносил к губам бокал с безалкогольным пивом, Хаткинс тихо спросил:

— Эта девушка, Дэниел, Лотта Ньюмен… Вы все еще думаете о ней?

Я чуть не выронил бокал и застыл с полуоткрытым ртом. Во мне боролись два сильных чувства. Во-первых, меня охватило дикое изумление от того, что Хаткинс — жалкий Хаткинс! — навязывает такую тему и задает наглые вопросы. А во-вторых, его, это изумление, успешно перебарывало еще более дикое возмущение. Которое я тут же выразил словами.

— Слушайте, Хаткинс, — я поставил бокал на стол и почему-то взял в руки столовый нож. — Я не знаю, что там сплетничают обо мне в редакции, но если вы пригласили меня сюда, чтобы выяснить правдивость этих сплетен, то вполне можете схлопотать по лицу.

Пока я говорил эту длинную фразу, Хаткинс нисколько не смутился, а только досадливо сморщился.

— Нет-нет, Дэниел, — ответил он, — конечно, я пригласил вас не для обсуждения ваших личных дел, боже упаси. Не для этого, поверьте мне. Я не с того начал… Просто я знаю, что это сейчас волнует вас больше всего, и кое-какая информация… Как помощь…

— Мне не нужна ничья помощь! — прервал его я. — И какого черта! По-моему, это вам нужна была помощь! И поэтому я здесь! Так давайте, вываливайте вашу проблему, и я пошел домой. Чем смогу — помогу. И все!

Он отвел глаза в сторону и задумчиво произнес:

— Я недооценил вас. Вы намного более самолюбивы, чем я думал.

— А вы намного бестактней, чем думал о вас я, — парировал я, проклиная себя за простодушие. Надо же попасться на такую дешевую обманку! Пожалела мышка кошку! Репортер года блестящий Дэниел Рочерс проникся сочувствием к жалкому репортеришке Хаткинсу. А тот — тайный миллионер, каждый день обедающий в «Кривых зеркалах» и играющий от скуки в психологические игры с перевоплощениями. Да еще к тому же доморощенный душевед, который решил помочь несчастному Дэнни вернуть утерянную любовь! Тьфу, какая гадость!

— Ну, хорошо, — твердо сказал он. — Как хотите. Я начну с главного. А к этому вернемся потом…

— Ни черта мы не вернемся! — отчеканил я.

Он снял очки и улыбнулся.

— Вы не правы, Дэн. Я не миллионер и не такой идиот, каким вы меня представляете. А вот насчет перевоплощений вы угадали… — Он неторопливо протирал очки и теперь не смотрел на меня. — Я — не тот, за кого себя выдаю. И еще я умею читать мысли и получать информацию о любом человеке. И хотел вам это продемонстрировать на примере знания ваших отношений с Шарлоттой Ньюмен. Но если вам не нужны демонстрации…

Он действительно как будто прочел мои мысли! Но я не верил ни одному его слову, слишком часто я слышал подобные заверения. На одного журналиста в мегаполисе, наверно, приходится десяток сумасшедших «телепатов». И все они лезут в редакцию давать интервью.

Неожиданно для себя я потерял нить разговора. И поэтому откинулся на спинку стула и закурил. О чем мы говорим? — спросил я себя. И зачем я здесь? А, понял! Тихий невротик Томас Хаткинс, жестоко страдающий комплексом неполноценности, в период ремиссии тратит последние деньги на посещение фешенебельного ресторана и вправляет там мозги очередному лоху. Тому, кто снизошел до общения с этим больным. «Вы ошибались насчет меня, мистер. Жестоко ошибались. Я — не тот, а другой. Я — лучше всех. Читаю мысли, и все такое. И если надо, я могу…»

Я бросил сигарету в тарелку и встал:

— Было очень приятно познакомиться, мистер Хаткинс. Узнать вас, так сказать, в иной ипостаси. Надеюсь, что завтра вам станет лучше, то есть хуже. То есть я хотел сказать, что вы станете самим собой. А пока разрешите откланяться. Спасибо за ужин. Кстати, сколько я вам должен?

Я достал бумажник и с вежливой улыбкой застыл в ожидании ответа. Томас Хаткинс не ответил на вопрос. Он сказал другое.

— Я гений, сынок…

Я вздрогнул при этих словах так, как будто меня хлестнули кнутом по спине.

— Ты потом, может быть, поймешь это. А может быть, и нет. Поэтому я тебе это сам говорю, поверь своему отцу и запомни. Так же, как и то, что я всегда любил тебя. И скучал. Но не мог ничего поделать. Прости.

Это были голос и слова моего отца. Умирающего у меня на руках отца — там, в заснеженной тайге, тысячи лет назад и за тысячи миль отсюда. Нас тогда было двое, никого не было рядом с нами и не могло быть, только мы — я и мой умирающий отец: глаза в глаза, рука в руке…

Я медленно обошел стол и скомкал его галстук в кулаке. И замер в ступоре, потому что он заговорил другим голосом:

— Он очень любил тебя. И тосковал без тебя в тайге — все годы нашей работы, Дэн. Все эти мерзлые, страшные, счастливые и невыносимые, мать их, годы. Тосковал так, как, наверно, не мог этого делать ни один отец в мире.

Голос Джеймса Уокера — единственного соратника отца, который сопровождал Рочерса-старшего во всех безумных предприятиях гения и в конце концов разделил его участь — умер… Видеокассета с записью его последнего обращения ко мне хранилась в депозитном сейфе банка. Никто и никогда, кроме меня не просматривал ее. И не слышал тех слов, котрые сейчас произнес Хаткинс. Треклятый Хаткинс!

Я отпустил галстук и стянул ворот на его шее.

— Замолчи!

Он смотрел на меня налитыми кровью слезящимися глазами и натужно улыбался. А потом прохрипел:

— Вам достаточно доказательств?

Я отпустил его, кровь отхлынула от его лица, и он тут же сипло закашлялся и принялся растирать шею. Мое бешенство внезапно испарилось, остались только растерянность и боль. Та, казалась бы, навсегда ушедшая боль от невозвратимой потери. Потери навсегда.

Я отвернулся от Хаткинса, сел на свое место и снова закурил. Он привел себя в порядок и сидел, не глядя на меня. Я больше уже не мог строить всевозможные гипотезы насчет личности Хаткинса. Он сбил меня с ног. Здорово сбил. Голоса отца и дяди Уокера все еще перекликались у меня в голове. И я не мог найти объяснения феномену, свидетелем которого только что был.

Мне не оставалось ничего иного, как выслушать все, что Хаткинс считает нужным сказать.

— Кто вы такой? — устало спросил я. — И что вам от меня нужно?

— Давайте я начну сначала, — тихо и хрипло ответил он, все еще рефлекторно держась за горло. — Тогда, Бог даст, мы все-таки дойдем до самых нужных вещей… — Он потер лоб, надел очки и спросил:

— Вы знаете что-нибудь о сто тридцатой экспедиции разведчиков Дальнего космоса?

Ничего себе переходы! От чтения мыслей до обсуждения разведки Дальнего космоса! Интересная у нас складывалась беседа!

— Нет, не знаю, — ответил я. — О первых десяти я еще кое-что мог бы рассказать. Это история Великого Начала. А о сто тридцатой — увольте…

— Она состоялась пятнадцать лет назад. В ней участвовало девятнадцать человек. Капитаном корабля был офицер космического флота Земной системы Томас Брайтер. Вот его фотография.

Он положил передо мной небольшой фотоснимок. На нем был изображен молодой человек с крепким, выдвинутым вперед подбородком и уверенным взглядом глубоко запавших серых глаз. Вряд ли его лицо можно было назвать приятным. Но выразительным — несомненно. Целеустремленность и воля — вот что было написано на этом лице.

Я недоуменно посмотрел на Хаткинса:

— И что?

— Это я. Полтора десятка лет назад.

На меня опять накатила волна раздражения. Я не очень хороший физиономист, но мне и не требовалось быть им, чтобы уличить Хаткинса во лжи.

— Знаете, — сказал я, — что-то подобное я и предполагал услышать. Но ведь это бред. Вы в нормальное, не кривое, зеркало когда-нибудь гляделись? Или смотрели на свое отражение только в стенах этого зала? Если так, то я вам помогу увидеть себя, как вы есть. У вас маленький и скошенный назад подбородок безвольного нытика. Небольшие, глупые, чуть навыкате глаза. Узкий лоб дегенерата. Курносый нос простака. Если этот офицер на фотографии и вы — одно лицо, то тогда какая разница между Квазимодо и капитаном Феб де Шатопером?