"Фантастика 2023-157". Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Шелест Михаил Васильевич

Его настороженно-виноватый взгляд из-под стекол жалких кругленьких очечков стал благодарно-виноватым, а кислая физиономия пожилого неудачника растянулась в робкой улыбке. Он сел на краешек стула и нервически потрогал засаленные лацканы потрепанного пиджака.

Я старался не смотреть на него. При виде Хаткинса я всегда испытывал непонятное неудобство. Наверно, это было что-то сравни чувству вины перед ним — за свое сравнительное благополучие и более молодые годы, за свой более высокий, нежели у Хаткинса, статус журналиста-межпланетника, за то, что у меня есть коронный удар правой, а он, наверно, и муху-то с себя достойно согнать не может… Ну, и так далее.

Хаткинс был самым невзрачным и самым неинтересным человеком в редакции. И, видимо, прекрасно это понимал, потому что держался со всеми неизменно подобострастно и пугливо. Как будто опасался, что ему вот-вот смажут по физиономии. В «Галактик экспресс» к нему относились небрежно и почти с ним не разговаривали. Но только не я. Мне было его жалко. И если мы сталкивались в коридоре или в курилке, я всегда первый приветливо улыбался ему.

— Чем могу быть полезен, мистер Хаткинс?

Пауза. Испуганное моргание из-под очечков. А потом:

— Вы не могли бы сегодня после работы отобедать со мной, сэр?

Я вылупил на него глаза. Вот это да! С какой-такой стати? Если бы ко мне подошел кто-нибудь из журналистов нашего отдела и предложил «пропустить по маленькой после смены, а Дэн?», я бы не удивился. Но Хаткинс! Да еще в таком тоне! «Отобедать»! Откуда эта вычурность?

Приглашение было произнесено четко и с явно старательно поставленной интонацией. Как хорошо отрепетированный кусок литературного текста. Несомненно, Хаткинс долго готовился, чтобы высказать свою просьбу. И, как не удивительна она была, я вправил глаза на место и постарался больше ничем не выдать своего удивления.

А потом по непонятной ассоциации я вдруг подумал о своих личных делах. И сказал себе: а почему бы и нет, Дэн? Почему бы и нет? После того, как тебя оставила Лотта, видно, судьба — обедать с невзрачными коллегами и коротать вечера в прокуренных кафешках за бильярдом. Хотя бы некоторое время — в период восстановления после любовной болезни…

Воспоминание о Лотте сжало сердце ревностью и обидой, но я не позволил этим двум церберам завладеть собой. Они уже достаточно порезвились, их время прошло.

Время, которое лечит любые раны… Да.

Я снова посмотрел на Хаткинса. Уж с кем-кем, а с ним восстанавливаться мне совершенно не хотелось. Но…

Столь необычное, столь неестественное, столь напряженное приглашение… По всему видно, робкому Хаткинсу оно далось нелегко. Дорогого стоило. И все-таки он заставил себя произнести отрепетированные слова.

— Что-то случилось, мистер Хаткинс? — осторожно спросил я.

Он смутился и опустил глаза:

— В общем… да. Если можно, не здесь, Дэниел…

Совершенно ясно, что я — единственный человек в редакции, к кому он счел возможным обратиться со своей заботой. Значит, моя сердобольность не прошла мимо его внимания. Ну, что ж, сказал я себе, посмотри на Хаткинса, на этого Богом забытого человека, Дэниел, и возблагодари своего Господа за все, что он ниспослал тебе. Твои проблемы не стоят и выеденного яйца по сравнению с проблемами этого джентльмена. И ему нужна твоя помощь. Так плюнь на свою депрессию и помоги ему. Тем более, лучшее лекарство от хандры, как известно из лекций забытого старика Карнеги, — делать добро другим.

Очень хорошо. Сделаем добро Хаткинсу.

Я принял решение и сказал чересчур обрадованным тоном:

— Отобедать, говорите? Пара бифштексов под пару кружечек пива? Согласен, мистер Хаткинс, в такую жару совсем не хочется забивать себя в душной квартире.

Он сразу же заулыбался серией жалких, виноватых, благодарных и смущенных улыбок и схватил меня за руку:

— Спасибо, Дэниел! В семь вечера я буду ждать вас в «Королевстве кривых зеркал»!

И исчез. А я остался пребывать в состоянии легкого шока.

Ресторан «Королевство кривых зеркал» был самым фешенебельным рестораном мегаполиса. И в нем даже такой невинный ужин, как два бифштекса под две кружечки пива, должен был стоить Хаткинсу всей его месячной зарплаты.

На встречу с Хаткинсом я шел немного заинтригованный. Что мог поведать или о чем мог попросить меня этот человек? Перебирая в памяти то, что мне было о нем известно, я вдруг понял, что мне неизвестно почти ничего. В принципе, это было легко объяснить: Хаткинсом никто, в том числе и я, никогда не интересовался. А он о себе никогда ничего не рассказывал.

Вряд ли он был глуп. Глупостей от него я не слышал. Но вряд ли — умен. Ничего умного он не выдавал ни устно, ни письменно. Его серенькие заметки прятались в нижних строках последних полос «Галактик экспресс» и были столь же невзрачны, как и их автор. В оправдание его литературной безликости можно было сказать только то, что редакторские задания, выполняемые Хаткинсом, были невероятно скучны. Создать на основе добываемого им материала что-нибудь оригинальное было невозможно. Он брал интервью у членов Общества престарелых инвалидов, писал об отлове бродячих собак и посещал собрания Совета директоров мэрии. На Хаткинса свалили обязательную для центральной прессы мегаполиса, но невероятно скучную работу, и он безропотно выполнял ее.

И поэтому находился на самой нижней ступени иерархии сотрудников «Галактик экспресс». И среди асов нашего журналистского корпуса был изгоем.

Но его, судя по всему, такое положение вполне устраивало…

И это все, что я мог сказать о Хаткинсе.

Ровно в семь часов вечера я вступил в полутьму центрального зала «Королевства кривых зеркал». Я никогда не был в этом месте, и поэтому то, что предстало моим глазам, заставило растерянно заморгать. Меня окружало бесконечное пространство с бесконечной мешаниной желтых фонарей-торшеров, стоящих на бесчисленных сервированных столах. Я почти сразу сообразил, что все это — отражения ресторанного зала в гигантских зеркалах, покрывающих стены и потолок помещения. Я оглянулся на дверь, в которую вошел: она тоже была зеркальной. Все это великолепие смотрелось бы действительно великолепно, если бы не одна деталь. Зеркала были кривыми. И воспроизводили облик зала и посетителей настолько безобразно, что отпадала всякая охота глядеть по сторонам.

Я сделал неуверенный шаг вперед, и с разных сторон ко мне бесшумно двинулись вышколенные официанты. Метрдотель подкрадывался вдоль стены слева. Его ужасное отражение надвинулось на меня и грозно зашевелило бесформенными ушами и носом-хоботом.

— Что за чертовщина! — пробормотал я. Огляделся и увидел Хаткинса: он сидел совсем недалеко справа от двери и приветливо махал рукой. Не дожидаясь, пока меня схватит ресторанная команда, я быстро подошел к столу и сел напротив коллеги.

— Ну и интерьер! — сказал я, с осуждением вглядываясь в собственное зеркальное отражение за спиной Хаткинса. Оно являло собой безмерно исхудавшего типа с узкой полоской лба и не менее узкой и длинной нижней челюстью.

— Считают, что посещение этого ресторана имеет большое психотерапевтическое значение, — мягко сказал Хаткинс. — Увидеть себя в несколько ином, неприглядном, облике и принять его — значит подсознательно согласиться с причудами судьбы. А это способствует снятию комплексов неполноценности. — Он обвел рукой блюда на столе. — Как вы заказывали, Дэниел. Бифштексы. Из молодых бычков. Так написано в меню. Пиво сейчас принесут.

Я с удивлением слушал Хаткинса. Он избавился от своей патологической виноватости. На его лице не было и тени смущения. Он вел себя спокойно и достойно. И его круглые очки на усталом лице теперь не казались ни нелепыми, ни жалкими.

— Я пошутил в редакции, — сказал я. — У меня сложные отношения со спиртным. Пиво будет уместно только безалкогольное.

Хаткинс немедленно подозвал официанта и передал ему мой заказ. Я открыл было рот, чтобы спросить о причине нашей встречи, но Хаткинс как будто прочел мои мысли.