Дожди на Ямайке - Владимир Покровский

- Ну?

- Выпьем, - ответил Киямпур, подняв бокал. - Больше уж не придется.

- Ага, - ответил Ноблес и проглотил. - Ну так и что?

- Ты симпатичный парень, - сказал Киямпур. - Но я тебя ненавижу.

Ноблес напрягся. Он не отрывал глаз от собеседника.

- Ты этого особенно не скрываешь. Что надо-то?

- Я еще выпью, ладно? Хозяин проснется часов через восемь, я свободен сейчас.

Ноблес пожал плечами, и Киямпур извлек из недр своей боевой куртки фирменную фляжку "Страуза" - напитка редкостного и очень дорогого. Глотнув прямо из горлышка, от чего Ноблеса передернуло, Киямпур монотонно продолжил:

- У нас с тобой быть обоим приближенным к хозяину не получится. Так или иначе, кто-то должен будет уйти. И придется уйти тебе. Ты его еще плохо знаешь, а я знаю давно и хорошо. Тебе надо уйти.

- Хорошенькое время ты выбрал для объявления ультиматума!

- Время как время. Если сдохнем - разговора как бы и не было. Если выживем, проблема останется все равно. Так почему не сейчас?

Ноблес улыбнулся:

- А как ты себе это представляешь - уйти? Заявление об отставке подать, что ли?

- Это как раз несложно. Я тебя убью на дуэли - и все. Главное, чтобы хозяин не узнал. Он тебя любит. Он не поймет.

Сказано это было тем же безразличным, лишенным эмоций тоном, но сказав, Киямпур тоже улыбнулся в ответ - и от улыбки его разило могильным холодом. Это была особенная улыбка, известная всем по хоррор-стеклам. В южных созвездиях, где Киямпур родился, она называлась "сгорбить клюв" и считалась особым угрожающим жестом в среде молодежных банд.

Ноблеса снова передернуло, но он абсолютно спокойно сказал:

- Рискни.

- Рискну, - без промедления ответил Киямпур, тут же встал и вышел.

Самым нелепым в этой дуэли претендентов на титул фаворита Аугусто было то, что началась она, когда "Холокаст" начал раскручиваться уже всерьез, когда множество самых жутких эпидемий по всей обработанной зоне уже вовсю снимало свои смертельные урожаи среди ямайской колонии - многочисленной, но беззащитной перед внезапно восставшей против мамутов природой; когда вся армия Благородного Аугусто во главе с ее хозяином была полностью дезорганизована и каждый покорно ждал скорой и страшной смерти. Каждый понимал - нет шанса. Каждый понимал - "Холокаст", устроенный Федером, есть месть разящая и неотвратимая.

Однако Ноблес и Киямпур в своем коротком разговоре только вскользь упомянули о бессмысленности соперничества в такой момент. Не то чтобы они об этом не думали. Не то чтобы они не понимали в полной мере своей обреченности - возможно, даже наоборот, слишком понимали; и как раз поэтому начали свое единоборство, выполнив все преддуэльные ритуалы, которых никто от них не требовал, и начав сражение за сокровище, которое вряд ли стоило борьбы раньше, которое уже ничего не стоило сейчас и которое в любую минуту могло сгинуть вообще - как, собственно, и они сами. Возможно - так подумал позже Ноблес, - ими обоими двигало то, что движет обреченным на забой мясным скотом, спешащим совокупиться.

Возможно. Ибо совокупление в те страшные дни стало чуть ли не единственной страстью, чуть ли не единственным занятием всех мамутов - как здоровых, так и больных, но еще способных двигаться. Амазонки, прежде безотказные и выносливые, как вьючные пауки, в ужасе прятались от обезумевших мужиков - но те все равно разыскивали их. Каждое совокупление теперь неизменно сопровождалось насилием, порой смертью, хотя за это, ввиду недостатка женщин, убийцу ждала обязательная казнь.

"Родственницы" эти тоже подпали под "Холокаст", однако для них Федер особой изобретательности не проявил и в результате их косила только одна болезнь - "зеленые муравьи".

"Зеленые муравьи" - болезнь, которую изобрел сам Федер. После того как Андрон Кун Чу свел с амазонками счеты, Федер даже решил было пощадить женщин, потому что мстить им считал постыдным для мужчин занятием. Может быть, в первый раз за всю свою ямайскую эпопею он ощутил тогда некоторый неуют от своей идеи мести вообще, но давать задний ход было уже поздно даже "зеленых муравьев" отменить оказалось невозможным.

Это очень неприятная штука. Начинается она в менструальный период, когда любая женщина, амазонка или неамазонка, и без того взвинчена и чувствует себя не лучшим образом. Впервые болезнь проявляется, как правило, ночью в виде невыносимой чесотки в вагине. Любая попытка почесаться лишь усугубляет страдания. Чесотка не только не утихает, но уходит глубже и превращается в мучительную, то острую, то немного стихающую, но не прекращающуюся ни на секунду боль.

Вскоре и окружающие, и сама больная чувствуют вонь - резкую, ни на что не похожую, истекающую из вагины. С этого момента женщина превращается в полусумасшедшее существо, наблюдающее за собственным умиранием. Больная иногда начинает жутко кричать, звать на помощь, но чем дольше, тем крики становятся реже. Обреченная затихает в ожидании смерти-избавительницы.

Но ее поджидает еще и психологический шок, когда к боли добавляется омерзение к своему телу. Сначала несчастная чувствует жжение, затем щекотку оттого, что кто-то ползает по ней. Это и есть "зеленые муравьи" отвратительные мутанты, похожие на термитов, которые поедают тело изнутри. Из чего следует, что жизненно важные органы уже повреждены и смерть наступит не позже чем через час.

У женщин месячные наступают в разные сроки. Поэтому "зелеными муравьями" заболели сначала только три амазонки. Жили они все в доме Аугусто и поэтому дом сразу же пропитался специфическим, ни на что не похожим запахом. Как и все прочие жертвы первых дней "Холокаста", заболевшие женщины были тут же убиты. Следующим повезло меньше "Холокаст" очень быстро вышел на тот уровень, когда страх заразиться уступил место апатии и заболевших больше уже не убивали. Особенно амазонок.

К ним, обреченным, порой уже обсыпанным полчищами зеленых муравьев, смердящим и корчащимся от болей, то и дело врывались алчущие, обезумевшие мамуты - многие из которых уже со своими страшными язвами. Большинство из них было уже неспособно к какому-либо соитию, но это их не останавливало главным для них было насилие над женской плотью. Очень скоро поэтому все амазонки были истреблены.

Дико, просто дико смотрелась дуэль Киямпура и Ноблеса в обезумевшем лагере мамутов, где смерть уже выглядела естественнее всего, а нормальная жизнь была совсем забыта. Для тех, кто еще был жив, и особенно тех, кто еще чудом не заболел, эта дуэль стала единственным развлечением.

Мамуты вообще не отличаются разговорчивостью. Когда они не заняты делом, то обычно сидят у себя в казармах на койках и тупо пялятся в свои мемо, следя за событиями малохудожественных приключенческих стекол. Иногда они собираются для коллективного принятия нарко, но даже в такие моменты их общение сводится разве что к тому, что время от времени они встречаются друг с другом замутненными взглядами. Они никогда не поверяют друг другу свои проблемы. Они никогда, даже в сильном опьянении, не разражаются хотя бы безадресными монологами. Им достаточно просто сидеть рядом, занимаясь каждый собственными делами. Необходимо, правда, отметить, что такое молчаливое совместное времяпрепровождение для мамутов совершенно необходимо - они не переносят одиночества.