Дальше самых далеких звезд - Михаил Ахманов

Калеб с трудом узнал старого вождя. Тот облачился в потертую тунику, какую носили рыбаки и землепашцы, его волосы были зачесаны так, чтобы скрыть седину, а лицо словно бы сделалось шире и смуглее. Рваные кожаные сандалии, нож у пояса и медные браслеты на запястьях довершали этот маскарад. Вастар устроился в кабачке, под льняным пологом, защищавшим от солнца, и разглядеть его было непросто. Но, оценив его позицию, Калеб решил, что вождь отлично видит дамбу с каменными шатшарами, воинов у сигнального щита, толпившихся на улице людей и тех, что сидели в заведениях напротив.

Он опустился на циновку, но не поднес ладонь к губам в почтительном приветствии, будто скромный старый борг того не стоил. Возможно, они были вовсе не знакомы – старик-простолюдин и пришелец с небес, чью инородность скрывал широкий плащ с капюшоном. Приблизился кабатчик, заглянул под капюшон, проворчал: «Ем с твоей руки» – и поставил Калебу на колени блюдо с фруктами и кружкой охлажденного вина. Затем спросил:

– Еще чего-нибудь, небесный гость?

– Пока хватит. Я скажу, если что-то понадобится.

– Иди, Кулат, – тихо промолвил Вастар, не поворачивая головы. – Иди и не делай удивленного лица. Сегодня мы твои гости, и других не будет.

Несомненно, вождь был прав – кабачок пустовал, словно вино тут прокисло, а фрукты сгнили. Но хозяин заведения, похоже, не огорчился, молча кивнул и исчез за винными бочками. Конец света – не время для мелких горестей, подумалось Калебу.

Он проследил за взглядом говорящего с предками. На другой стороне улицы, на самом углу, тоже находился кабачок, и там сидел у низкого столика брат Хакко, похожий в темной своей хламиде на ворона в стае птиц с синим, лиловым, лазоревым оперением. Перед ним стоял поднос с плодами и лепешками, но монах не прикасался к пище, а с пристальным вниманием разглядывал проходивших мимо боргов. Внезапно, привстав с места, он сделал знак красивой рослой женщине в синей тунике. Она подошла, брат Хакко сказал ей два-три слова, потом уставился на красавицу во все глаза. Лицо его окаменело, сделалось жестким, жилы на шее вздулись, и Калеб невольно ощутил владевшее монахом напряжение. Ему почудилось, что священник ворочает неподъемный груз.

Женщина села рядом с братом Хакко. Не спуская с нее взгляда, монах, вытянув руки к подносу с фруктами и хлебом, продолжал что-то говорить. Вероятно, ему хотелось, чтобы она взяла лепешку или плод.

– Я узнаю эту женщину… быть-есть Амайя из дома Шихана, погибшего в битве с Уан Бо… Что он с ней делает? – пробормотал Вастар. – Скажи мне, Калеб, сын Рагнара: что он делает?

Вождь произнес это очень тихо, не повернув головы к Калебу, но тот расслышал каждое слово. Казалось, говорящего с предками совсем не интересует, где Охотник был вчера и почему сразу не откликнулся на его зов. К счастью, об этом Вастар не спрашивал. На крайний случай Калеб собирался поведать о своем визите в Яму, что не было запретным, но кто знает, сколь далеко простирались таинственные способности вождя?.. Вдруг он сумел бы выяснить истину, взглянув в лицо Охотника?.. Это привело бы к ужасным последствиям! Почти наверняка борги атаковали бы полевой лагерь, Аригато велел бы стрелять, и сотни, даже тысячи людей приняли бы смерть под огнем разрядников. То, что их в любом случае ждала погибель, не имело значения: моральный аспект был важнее конечного результата.

– Что ты молчишь? – промолвил Вастар, все так же не глядя на Калеба.

– Я думаю. Там, в Доме Памяти, ты сказал, что от этого человека исходит злая сила… Это верно, но я ее источника не знаю. В нашем небесном мире есть люди, что могут влиять на других, заставляя делать то или это… Таков и брат Хакко.

– Он может убивать без копья и меча? – спросил говорящий с предками. – Ему это нравится?

Охотник колебался лишь секунду.

– Да, вождь. Он способен на убийство и любое насилие.

– В Дни Безумия людьми овладевает дух шатшара и они сеют вокруг смерть. – Голос вождя был тихим, но Калеб, как и раньше, слышал каждое слово. – Все превращаются в бесноватых, одни раньше, другие позже, но в любом из них виден злобный дух морского чудища. Их лица искажены, волосы растрепаны, движения беспорядочны, взгляд блуждает… А в этом человеке зло затаилось, и не всякий его увидит, ибо он не похож на бесноватого. Не похож, но всегда пребывает в Днях Безумия. Дух его – дух зверя!

Брат Хакко и Амайя из дома Шихана поднялись. Сорок шагов отделяли их от Калеба, но он видел, как стиснуты челюсти монаха, как побледнели его щеки, как расширились зрачки, затопив глаза непроглядной тьмой. Лицо женщины, наоборот, порозовело от прилившей крови. Казалось, она прилагает яростные усилия, чтобы освободиться, но тщетно – чужая воля была сильней.

– Я должен его остановить, – пробормотал Вастар, тоже поднимаясь. – Что бы он ни делал с этой женщиной и с другими, я должен его остановить!

Он ринулся из-под навеса к дамбе. Калеб последовал за ним, промедлив долю секунды, – сначала ощупал повязку над коленом. Инъектор был на месте.

Сидя у низкого столика в кабачке Симга, брат Хакко мрачно взирал на толпы боргов в голубых и синих одеяниях. Чувства его были в некотором расстройстве. Он знал, что твари, мельтешившие перед ним, скоро сгинут, но, как у каждой хорошей вести, была и неприятная сторона: потомки их как будто не собирались умирать. Ночью Охотник побывал в Пещерах, и, по его словам, в этом подземелье прятались две сотни малолетних монстров. Решетки с толстыми прутьями защищали их от бесноватых, которые заполонят Парао Ульфи через считаные дни, и от нашествия огромных черепах; запасов у них на несколько месяцев, есть топливо, вода, горючее масло. Когда хищное зверье очистит город и уберется в море, в степи и леса, ублюдки вылезут из своего убежища. Двести проклятых монстров, потомков демонов! Если вспомнить, сколько в этом мире городов, их будет тысяч тридцать или сорок на планете… И жизнь каждого – три века! Они расплодятся стремительно, как стая крыс!

Воистину, думал брат Хакко, всматриваясь в толпу, он послан в этот мир не зря. Святые Бозоны всемогущи, но временами Им нужен человек, его решимость и преданность, разум и руки. Суд вершат Они, но исполнить приговор обязан их посланец. Исполнить, как сказал отец Руэда, без гнева и пристрастия, без жалости и страха, ибо воля Творца уже наметила рубеж между Злом меньшим и Злом большим. Так было на Планете Башен, на Шамбале и в других мирах, захваченных отступниками. Но их еще можно было исцелить, обрубив гнилые ветви, а здесь гниение идет от корня. Здесь поможет одно: яд, который вытравит заразу!

Он поднял глаза вверх. Там, за голубыми небесами, висели в черной пустоте корвет и транспортный корабль, а рядом с ними – сфера планетарного синтезатора. Очень подходящее устройство, чтобы затопить отравой целый мир… Уничтожить все живое вместе с Охотником и тремя авалонцами… Ибо они тоже прокляты! Они тоже сгинут на Борге, как и тайны, открытые ими! Долгая жизнь прозелитов не нужна Монастырям!

Но сам он вернется, непременно вернется, решил брат Хакко, и его тонкие губы дрогнули в улыбке. Он вернется, чтобы поведать о населяющих планету дикарях, жестоких и воинственных, о битвах между ними, о кровожадных безумцах и новой трагедии, разыгравшейся здесь. Обратный путь будет долгим… Найдется время поразмыслить, о чем рассказать и что утаить…

Эта мысль подбодрила его, и, снова усмехнувшись, священник обратил взгляд к толпе. Женщины… Аригато хотел заполучить дикарку постарше… Дело нелегкое, но – видят Бозоны! – он попытается. К последнему желанию сьона доктора нужно снизойти.

Он заметил в толпе знакомое лицо и пристально уставился на женщину. Синяя потрепанная туника, босые ноги, пышная грудь и яркие глаза… Темные волосы связаны в пучки, на талии – кожаный пояс, и к нему подвешен клинок… Рыбачка Амайя из дома Шихана! Строптивая, как говорил кабатчик Симг… Ну, не строптивее прочих…

Зрачки брата Хакко расширились. Он знал, что его ждет, и был готов к поединку. Пьянящее ощущение власти над чужим сознанием охватило его, кровь отлила от щек, кончики пальцев похолодели. Мощь его дара варьировалась в определенных пределах, и сейчас он был силен, очень силен. Возможно, этой силы хватит, чтобы справиться с женщиной, прожившей двести лет.

Она подошла, и священник заставил ее сесть.

– Я помню тебя, – промолвила Амайя. – Ты небесный человек. И ты дал мне плод кутара.

– Верно, дочь моя. – Брат Хакко поймал ее взгляд, и женщина уже не смогла отвести глаза. Он заговорил, и речь его была негромкой, размеренной и напевной, словно монах баюкал ребенка. – Ты мне очень нравишься, Амайя, но я не желаю тебя как женщину. Я знаю, что скоро ты умрешь, и я хочу даровать тебе утешение. Но не здесь, не в этом месте… Тут множество людей, тут шумно, тут витают запахи вина и пищи, и мы не можем говорить здесь так, как подобает отцу и дочери. Есть место лучше этого, и я отведу тебя туда. Тихое место, где растут плодовые деревья, где солнце не жжет, а ласкает кожу, и его лучи под кронами сада рассыпаются зеленым золотом. В этом месте мы сядем и поговорим. Скажи, ты хочешь этого?