Сквозь тьму с О. Генри - Эл Дженнингс

— Мистер Портер у себя, можете подняться прямо к нему, — сообщил клерк в приёмной.

Я подошёл к двери. Из-за неё доносились звуки — Портер правил бритву. Я постучал. Он не отозвался.

Бесшабашное настроение, владевшее мной ночью, ещё не прошло, и я крепко пнул дверь ногой. Но Портер так к ней и не подошёл.

В порыве негодования и уязвлённой гордости, я поспешил домой — я жил в квартале от отеля «Каледония».

«Он устал от того, что я торчу у него днём и ночью, — думал я. — Хочет избавиться от меня».

Я схватил чемодан и принялся пихать в него свои пожитки. Решено — я покидаю Нью-Йорк!

Не успел я сунуть в чемодан последнюю пару воротничков, как открылась дверь и на меня с пониманием глянуло румяное лицо Билла.

— Простите, полковник, что не обладаю шестым чувством. Не смог отличить ваш стук от чьего-либо другого. — Он опустил руку в карман. — Вот, возьмите, Эл, и входите когда вам будет угодно, в любое время дня и ночи. Дверь Билла Портера, как и его время, в полном распоряжении соли земли.

Этот знак внимания от сдержанного Билла Портера был куда более красноречив, чем кошелёк с золотом от Шейлока.

У меня всегда было такое чувство, что если бы стены тюрьмы не наложили свой мрачный отпечаток на дух Портера, он стал бы воплощением жизнерадостности и фантазии. Он выработал собственную философию, которая устояла против разлагающего влияния ужасающей тюремной действительности.

Если бы не эти горькие воспоминания, наверно, царящий в его сердце юный задор одержал бы верх над печалями повседневной жизни.

— Я принял приглашение от вашего имени, полковник. — Он был в одном из своих мягко искрящихся настроений. — Влезайте в ваши armor asinorum[51] — мы идём сражаться с показным мишурным блеском и туманными завесами. Иными словами, становимся на позиции пролетариата. Итак, мы отправляемся смотреть Маргарет Энглин и Генри Миллера в потрясающе реалистичной пародии на Дикий Запад под названием «Большой разлом».

После спектакля великая актриса, Портер, я и ещё двое человек отправились отужинать в отель «Бреслин». Думается, Портер потащил меня туда только для того, чтобы, удобно откинувшись на стуле, насладиться тем, как я стану без зазрения совести бросать свои критические замечания прямо даме в лицо.

— Вы меня разочаровали, мистер Портер, — сказала Маргарет Энглин, когда мы заняли места за столом.

— В чём я провинился?

— Вы пообещали привести своего приятеля с Дикого Запада, этого грозного бандита, мистера Дженнингса, чтобы он раскритиковал пьесу.

— Но вот же он, я вас с ним познакомил! — Он указал на меня.

В глазах мисс Энглин мелькнула искорка улыбки.

— Простите, — обратилась она ко мне, — но вы вовсе не похожи на человека, о котором рассказывают такие премилые истории. Вам понравилась пьеса?

Я ответил, что нет. Пьеса была нереалистичной. Ни один настоящий житель Запада не станет пользоваться трудным положением дамы. Такая ситуация совершенно немыслима и могла возникнуть только в больном воображении тупицы с Востока, который никогда не совал свой нос дальше Гудзона.

Мисс Энглин восторженно засмеялась:

— А весь Нью-Йорк сходит по этой пьесе с ума! Но, конечно, они же ничего лучшего не видали.

Портер удобно оперся спиной на спинку стула, широко улыбнулся, а в его глазах мелькнул озорной огонёк.

— Я склонен согласиться с нашей прелестной гостьей, — молвил он. — Западу неизвестно истинное благородство, царящее на Манхэттене.

И после этого он весь вечер только тем и занимался, что рассыпал добродушные остроты в адрес всех присутствующих.

В таком счастливом настроении я его ещё никогда не видел. А на следующее утро он пребывал в глубинах отчаяния. Я пришёл к нему сразу после полудня. Он сидел за письменным столом напряжённый и безмолвный. Я подумал, что он просто сосредоточен на своей работе.

— Заходите, Эл. — В руке у него была фотография. — Полковник, это Маргарет. Я хочу подарить вам эту фотографию. Если со мной что-то случится, думаю, я буду счастлив знать, что вы присматриваете за ней.

Похоже, Портер был чем-то страшно подавлен. Он отошёл к окну и выглянул на улицу.

— Знаете, мне кажется, я люблю этот старый угрюмый город умирающих душ.

— Чёрт побери, а какое это имеет отношение к вашему унылому настроению?

— Никакого, просто комедия окончена. Полковник, у вас есть деньги? Давайте промочим глотки. Надеюсь, что когда-нибудь они всё же вручат мне чек.

Я не имел понятия о причинах его подавленности, но был уверен — выпивкой тут не поможешь. Лёгкость, игривость и радость прошлой ночи бесследно исчезли. Словно радуга потеряла всю яркость своих красок и превратилась в нечто бесцветно-серое.

Однажды ночью — сырой, холодной, яростной ночью — мы с Биллом шагали по Ист-Сайду.

— Вы помните того паренька, которого посадили на электрический стул там, в Огайо? — спросил он. — Сегодня я покажу вам жизнь, которая ещё более трагична, чем смерть.

Лица, больше не похожие на человеческие — изуродованные и истощенные настолько, что кожа скорее напоминала изборождённую морщинами чешую змеи — смотрели на нас из тёмных подворотен и подвалов.

— Вот вам обратная сторона Волшебного Профиля. Наш золотой Бог отворачивает от них свой лик. Он держит их в тайне.

Ещё задолго до написания рассказа словами «Волшебный профиль» Билл называл лицо на серебряном долларе.

Мы завернули за обшарпанный угол. Навстречу попался невероятно жалкий, задрипанный оборванец. Он был, однако, трезв. Голод — если вы когда-либо испытывали его, вам не составит труда узнать его в чужих глазах.

— Держи, дружище.

Билл подошёл к оборванцу и сунул ему в карман купюру. Мы зашагали дальше. Через пару секунд босяк догнал нас.

— Простите, мистер, но вы ошиблись. Вы дали мне двадцатку.

— С чего вы взяли, что я ошибся? — Портер оттолкнул его. — Подите прочь!

А на следующий день он свернул с нашего обычного пути и четыре квартала тащил меня в какой-то кабачок, чтобы выпить.

— Нам необходимо размяться, начинаем жиреть! — заявил он.

Я заметил, что бармен одарил Билла дружеской улыбкой. Около стойки какой-то большой, толстый человек толкнул меня так, что я чуть не выронил стакан.

Я рассвирепел, размахнулся и… Портер перехватил мой кулак.

— Успокойтесь. Эти нью-йоркские свиньи просто не замечают собственного свинства.

Портер снова и снова тащил меня в эту забегаловку. Когда мы отправились туда в четвёртый раз, меня начало разбирать любопытство.

— Что вас так привлекает в этой дыре, Билл?