Сквозь тьму с О. Генри - Эл Дженнингс

Ничего особенного не было в этой маленькой, смуглокожей девице. На вид — ни дать ни взять печальная цыганочка. Но Портер любил её, и она обожала его с собачьей преданностью. По временам она присылала ему странные, нелепые подарки, оскорблявшие его вкус, но он притворялся, что они ему нравятся.

Она была довольна и счастлива, но обычно помалкивала. Мы много раз обедали втроём в мой первый приезд в Нью-Йорк. Девушка обладала очарованием феи — она была скромна и незаметна. Нередко мы забывали о том, что она сидит с нами за одним столом. Она лишь слушала голос Портера и тихо улыбалась. А он всегда обращался к ней с почтением, достойным королевы.

Однажды вечером он сунул в карман пальто носовой платок в красно-зелёную клетку. Я с изумлением уставился на своего друга. Обычно он предпочитал сочные, хорошо гармонирующие цвета. Он улыбнулся.

— Это она мне его прислала. Не хочу обижать её.

Сначала принц, затем нищий, сегодня транжира, завтра без гроша. Его бухгалтером была прихоть. Так и получалось, что на одной, житейской, материальной стороне баланса возникал огромный дефицит, зато на другой, внутренней, действительно ценной стороне нарастал кредит, не поддающийся прозаической оценке. Тут шёл другой, высший счёт, который и подарил нам Билла Портера — глухого к низменным ценностям, но непогрешимого в верности своим идеалам.

Глава XXXII

Человек стоит у столбовой дороги мира и наблюдает за сверкающим маскарадом жизни, проносящимся перед ним, и каждая сцена оставляет новый, отличный от прежних отпечаток на негативной пластинке его ума; многообразные картины — неожиданные, яркие, освещаемые под разными углами, отбрасывающие разные тени, возникают в его сознании — таким в своём отношении к жизни был Билл Портер.

Для него в ней не было ничего монотонного, не существовало «мира, подчиняющегося лишь умозаключениям, жизни, движущейся по накатанной колее». Вечно новое, непредсказуемое, всепоглощающее — хватающая за сердце драма наполняла его ум своим юмором и своей трагичностью, а сердце — радостью и печалью. По временам оно бывало опустошено, пронзительно в своём пафосе, но никогда — равнодушно и черство. Портер жил в напряжённом, вибрирующем ожидании, потому что он, как никто, умел слушать гул неугомонного полуслепого человечества.

Он словно был всегда окутан аурой предвкушения, нетерпеливого ожидания, как будто только что завершил одно приключение и собирался пуститься в новое. Когда бы я с ним ни встретился, первым, инстинктивным вопросом, который едва не срывался с моих губ, был: «Что случилось, Билл?»

Его манера держаться постоянно возбуждала любопытство. Я в полной мере ощутил это любопытство уже тогда, когда он спустился с веранды американского консульства и я услышал его бархатный низкий голос, торжественно-насмешливо рассуждающий о бедственной ситуации с выпивкой в Мексике.[54]

Он не изменил этой своей манере и в страшные годы несчастий — тюрьмы и борьбы за выживание в Нью-Йорке. Каждый отрезок своего нелёгкого жизненного пути, даже в самом зловонном и мрачном туннеле, он проходил решительным и смелым шагом. Жизнь никогда не казалась ему скучной. С самой первой нашей встречи и до самой последней он не терял к ней интереса.

— Сегодня вечером вам предстоит странное и ошеломительное приключение, мой храбрый разбойник, а мне выпадет счастье любоваться вами.

Шёл последний день 1907 года. Я несколько часов сидел в его кабинете в «Каледонии», дожидаясь, когда он закончит работу. Он писал с молниеносной быстротой. Иногда он комкал только что написанную страницу и швырял её на пол, а потом снова писал и писал, страницу за страницей, практически не останавливаясь. Или наоборот — по полчаса сидел безмолвно и сосредоточенно размышлял. Я устал от ожидания.

— В мире ещё столько всего нового, Эл, — заверял он. — Вы получите такое потрясение, которого не испытывали даже при самом дерзком налёте на поезд.

Уже почти наступила полночь, когда мы пустились в путь.

Он вёл меня по закоулкам, в которых я никогда прежде не бывал. Мы шли по тёмным, узким улочкам, где старые, пяти- и шестиэтажные доходные дома, изветшавшие и заброшенные, испускали затхлый, древний запах. Мы шагали и шагали, пока не спустились, как мне показалось, на дно чёрной, непроглядной дыры в самом центре города.

— Слушайте, — шепнул он.

И в этот момент дикий свист и грохот, в котором смешались звуки горнов, и труб, и всех колоколов, что на небесах и на Земле, ворвался в тупик и загремел, словно гром. Я схватил Портера за руку.

— О мой Боже, что это, Билл?!

— Кое-что новое под луной, полковник, если уж нам не удаётся найти это под солнцем. Это, дружище, не что иное, как Нью-Йорк, приветствующий приход Нового года.

Этот тупик, который мог найти только бродяга-волшебник в своём постоянном поиске необычайного, находился где-то около Гудзона.

— Как вы полагаете, небольшая беседа, проведённая в моём успокоительном пианиссимо, приведёт вас в чувство, полковник?

Мы пошли к причалам и уселись там. Прошёл час, прежде чем я смог выдавить из себя хоть слово. Это была моя последняя продолжительная встреча с моим гениальным другом, память о котором была и остаётся для меня источником вдохновения.

Портер внезапно помрачнел. Я уезжал из Нью-Йорка через пару-тройку дней. Под влиянием какого-то непостижимого импульса — возможно, из-за печали, которой дышало всё его существо — я предложил ему ехать со мной.

— Я бы не прочь отправиться на Запад и вновь походить по дорожкам, которые мы проторили вместе. Наверно, я так и сделаю, как только смогу обеспечить своим близким достойное существование.

— Ох, просто бросьте всё и поедем! Я вас со всеми старыми шлюхами перезнакомлю. Материала наберёте — хватит ещё лет десять писать рассказы о Западе! — оживлённо тараторил я, но тут тёплая, сильная рука Портера легла на мою ладонь.

— Полковник, — перебил он, — мной владеет странное убеждение, что эта наша встреча — последняя. — Он застенчиво улыбнулся, вдруг меняя тему. — К тому же я ещё не обратил Нью-Йорк.

«Обратил»? Я расхохотался, услышав от Билла Портера это слово. Мне припомнилось, как я пытался внушить ему эту идею перед тем, как он вышел из тюрьмы, и то, с каким негодованием он её отверг.

— Значит, вы всё-таки стали миссионером! Какой, по-вашему, эффект окажут «Четыре миллиона» на читателей, кружащихся в этом грандиозном водовороте? Думаете, ваши слова дойдут до их сердец и вырвут корни зла?

— Это означало бы желать слишком многого. Слепому ведь не понять послания.