Покушение на Гейдриха - Мирослав Иванов

Все подняли головы и, как зачарованные, смотрели на этот самый обычный паровоз. Эсэсовцы объявили приказы: окна на протяжении всего пути следования должны быть закрыты; разговаривать и даже перешептываться запрещается; в туалет ходить только в сопровождении охранника; запрещается даже шевелиться.

Мы вошли в вагоны, и поезд тронулся. Кое-кто еще надеялся на Прагу, другие уставились в пол и ничего не говорили. Эсэсовцы развлекались в углу, по двое-трое на один вагон. Размеренный стук колес убаюкивал, но неопределенность и тревога не давали заснуть.

Сосед мне шептал, что есть две возможности: либо суд в Праге, либо концлагерь. Если из Праги нас повезут на Колин, то скорее всего это означает Освенцим в Польше. Если же на Бенешов, то это значит Маутхаузен. Так что же лучше — Колин или Бенешов?

За окнами мелькали станции, иногда мы видели людей. Одни шли на работу, женщины — за покупками. Однажды мы увидели группу детей, они, вероятно, возвращались из школы. Все это казалось нам странным. Наблюдать людей а гражданской одежде, без арестантских номеров, на улицах, где нет колючей проволоки и сторожевых башен!

И вот мы прибыли в Прагу.

Центральный вокзал. О чем-то кричал репродуктор, сначала по-немецки, потом по-чешски. Люди спешили, а мы слышали чешский язык и не смели шелохнуться. Прошла первая минута, вторая, десятая, потом уже было ясно, что выходить из вагонов мы не будем. Мысль о суде растаяла, и из вариантов остались только Колин или Бенешов… Я вспомнил детскую считалочку. На что выпадет? Колин?

Бенешов. Нас везут на юг. Примерно в восемь часов вечера мы проехали Чешске-Будеевице и повернули на ветку в сторону Линца. Здесь стало ясно — Маутхаузен. Лагерь смерти. Теперь уже молчали и самые большие оптимисты.

А за окнами нас опять окружала тьма и шел дождь.

— Споем, что ли, — предложил кто-то из глубины вагона.

Охранник на него прикрикнул. Вместе с вечером пришла и усталость. Тело словно ватное, в голове — пустота. Мы даже не знаем, который час. Мы как бы вне всякого времени.

— Мы уже в Австрии, — говорит мой сосед напротив, но никто ему не отвечает.

Вдруг поезд останавливается.

— Alle heraus! Los, los, zu Funften![39]

Мы снова становимся в шеренги по пять человек. Почти не видим друг друга, шатаемся. Льет дождь, и через минуту мы уже мокрые до самых костей.

Появляются новые охранники, на этот раз из лагеря. В руках у них автоматы.

Наша колонна наконец построена. Мы идем. Пинки, удары. Окрики: «Давай, давай, скорее!» И снова крик. Улочки в городе узкие. Но очень скоро мы выходим из города на окраину, которую скорее чувствуем, чем видим. Дорога уходит куда-то вверх. Мы шагаем по заброшенной аллее, где стоят деревья с голыми ветвями. Дождь снова сменяется снегом, и дует порывистый ветер.

Темп движения убыстряется, в гору получается вроде четыре километра. Точно не знаю, но я иду и считаю шаги. Потом деревья. Иногда закрываю глаза и продолжаю шагать. Дорога кажется бесконечной. Наверху расположен лагерь. Из темноты выступают каменные стены. Они уходят куда-то вдаль, конца их не видно. Мы стоим перед воротами. Прожекторы освещают двор, он похож на театральную сцену.

Сегодня 24 октября 1942 г. Еще стоят рядом все Вальчики, Кубиши, Моравцовы, Кодловы, Сватошовы, но через минуту начинается разделение: наша группа поставлена отдельно.

Головы ничем не покрыты, на них падают хлопья снега, очень холодно, но мы не имеем права пошевельнуться. Слышим только команды. Слышим, как зачитываются фамилии.

По каменным ступеням мы спускаемся в какие-то подземелья, где устроены умывальники. Здесь стоят эсэсовцы и бьют нас, бьют. Некоторые уже падают мертвыми. Мы должны раздеться, а потом опять подняться во двор, который уже покрыт снегом.

И вот увозят «группу парашютистов». Более 250 человек с синяками и бритыми головами. Их гонят куда-то во тьму. Еще минуту мы их видим, потом теряем из виду. Навсегда.

Весь день из высокой трубы над соседним зданием палил густой дым, а временами вырывалось и пламя. Крематорий.

А снег все продолжал падать, дым из трубы пробивался сквозь его белую пелену, и его клубы медленно уходили к облакам. Облака были низкими, мутными, страшными.

ЭПИЛОГ

Я стою во дворе Маутхаузена. Война уже давно окончилась. Бараки обросли травой. Некоторые из них снесли. Остальные ветшают от времени, разваливаются.

От стены веет холодом. От этого холода, что источает здесь камень, стынет в жилах кровь. Так будет, наверное, вплоть до самого Страшного суда. Впрочем, конец света уже был когда-то именно здесь.

Бараки. Они стоят один за другим. Потом луг. В те времена там тоже были бараки. Голый холм торчит на фоне неба. Внизу течет Дунай, а на его берегу городок, который дал название лагерю, ставшему символом ужаса. По вечерам там внизу мигают неоновые огни, останавливаются машины самых известных в мире марок, а столики ресторанчиков для туристов украшаются взбитыми сливками и аппетитными бифштексами.

По дороге наверх, которая как-то странно извивается, люди должны бы ходить пешком, сняв шляпу. Но мир не сентиментален, и потому по ней иногда промчится то машина, то автобус.

Над головой синеет небо. Вокруг — только глухая сырая каменная стена, за ней — необъятная даль: холмики с маленькими рощами, уединенные домики с красными крышами, деревеньки с церквами.

Этот контраст уже сам по себе должен был убивать.

Под крематорием — крутой склон, а внизу — развалины. Когда-то сюда высыпали пепел. Сегодня там растет трава, зеленая и с фиолетовыми цветами. Это — шалфей. У него цвет вечернего неба.

Мальчишкой я часто ходил с отцом на загородные прогулки. Он мне показывал цветы шалфея и объяснял, что, еще когда сам был маленьким, дети называли это растение «цыганские штаны». И он добавлял, что не знает почему. «Да и называли его так, наверное, только у нас, в деревнях вокруг Брно», — говорил он и улыбался так, как будто у него с этим цветком была своя общая тайна.

Шалфей возле крематория растет на пепле. Десятки, сотни сине-фиолетовых цветов создают впечатление прекрасного ровного поля. Такой оттенок бывает у бушующего моря.

Здесь закончили свой жизненный путь те, чья смерть хотя и не была овеяна славой, но болью отозвалась ко многих сердцах.

Это были простые люди. Безвестные.

Среди них — мой отец.

И несколько слов в заключение. У жизни свои правила.

Так и у каждой истории. У каждой повести или рассказа. Называйте их композицией или еще как-нибудь, но уже у античной драмы были свои твердые каноны. Кто их создал? Судьба или автор? Наше повествование разделено на четыре части, названия которых соответствуют названиям частей произведений Бетховена и сопровождаются его высказываниями.

Ну, а при чем здесь Бетховен?

Его музыка обладает такой же напряженностью, как и наша история, которая случилась в 1942 году. Она такая же непримиримая. Человеческая и трагическая. И восстает против насилия.

Что еще добавить?

Стивен Ликок когда-то говорил, что он не пытается сделать выводы, в которых читается мораль, так как «вам и так все могло показаться само собой разумеющимся». Я люблю афоризмы, однако в определенные моменты отдаю предпочтение точному слову. В одном месте в тексте говорится: «Почти наверняка дальнейшие исследования материалов о покушении уточнят некоторые технические детали, однако смысл наших монологов совсем в другом. Несмотря на все расхождения и возможные ошибки, которые имеются в их содержании, они создают общую определенную завершенную картину: монологи отражают отношение чешского народа к фашизму».

Прошлое не надо любить. Достаточно его понимать и не забывать, думая о будущем. Наверное, этим все сказано.

М. И.

Прага, 27 мая 1977 г.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Гейдрих вместе с Гиммлером и Франком в Пражском Граде

Автомобиль Гейдриха на месте покушения

Место покушения(полицейская реконструкция)

Мясная лавка, в которой после покушения пытался укрыться Йозеф Габчик

Пани Моравцева с сыновьями Миреком и Атей(слева)

Современный вид церкви Кирилла и Мефодия

Процесс над священниками и членами церковной общины, помогавшими парашютистам

Интерьер церкви Кирилла и Мефодия

Донесение СД об уничтожении села Лидице

Мемориальное кладбище в сожженной деревни Лежаки