Ферма. Неудобная история, которую вычеркнули из хроник Холокоста - Джуди Раковски

В «Бесконечной ночи» говорилось, что спасение евреев в крохотных деревушках, вроде Загоржице, требовало от людей колоссальных жертв, хотя исследования показали, что немцы очень редко наказывали поляков, прятавших евреев. Фактически ограниченный исторический нарратив польского правительства почти ничем не поддерживается. В частности, правительство настаивает, что во время войны для поляков было нормой спасать евреев. Но если бы это действительно было так, если бы в Польше было столько праведников, спасавших евреев, то почему соседи и местные жители с таким гневом и неприязнью относились даже к внукам и правнукам встреченных нами отважных спасителей?

Козел считал, что правда о Хене могла расстроить Сэма. Но вряд ли это главная причина. В современной Польше сложилась весьма противоречивая судебная практика. Когда Грабовского и Энгелькинг обвинили в клевете, судья постановила, что, несмотря на доказанность факта предательства евреев, приведшего к их гибели, ответчики все же виновны в клевете на умершего мэра. Почему?

«Обвинять поляков в холокосте, в убийстве евреев в годы Второй мировой войны и захвате их собственности означает вторгаться в сферу национального наследия. Это совершенно несправедливо и болезненно, а также может уязвить чувства людей». Судья постановила, что Польшу как государство и поляков как индивидуумов ни в коей мере нельзя считать ответственными за холокост. «Беспрецедентные исторические события, составляющие наследие общества и отдельных его членов, считаются фактическими без какого бы то ни было обсуждения и не могут считаться относительными»1.

Постановление суда положило конец расследованиям и публичному обсуждению убийств евреев поляками, хотя нам известно, что весной 1944 года это случалось довольно часто. Судья решила наступить на прошлое, чтобы не уязвить чувство национальной гордости в настоящем. Годы мертвого молчания, игнорирование скрытой правды, а также государственная политика закрытия архивов во имя защиты чувств стирают историческую память. И кто сможет точно сказать, что произошло в прошлом? Такая позиция в поддержанном правительством деле о клевете очень огорчительна.

То, что подобное заложено в польских законах, политике и официальной позиции, очень тревожно. Защищая чувства людей от неприятных для них фактов, правительство угрожает не только исторической памяти, но и разрешению споров, соблюдению договоров и жизни в соответствии с верховенством закона.

К счастью, судья апелляционного суда в Варшаве отменил это решение и постановил: «Не существует никаких личных прав в форме национальной идентичности, принадлежности к польской нации или национальной гордости». Апелляционный суд подчеркнул «важность свободных исторических дебатов в демократическом обществе, в том числе по сложным и болезненным проблемам»2.

Профессор Ян Грабовский, который полагает, что Польша еще не прекратила нападок на него и его работу, бьет тревогу по поводу того, что Польша смешивает геноцид евреев со страданиями нееврейского польского населения. Ученые называют это «завистью к холокосту», то есть потребностью в ложном равенстве.

Выступая с лекцией об искажении восприятия холокоста в Польше, Грабовский сказал: «Когда общество погружено в созерцание собственных страданий и воспитано в традициях собственной невиновности и жертвенности, места для признания или оценки страданий других просто не остается»3.

Если поляки целиком и полностью сосредоточены на собственной невиновности, Сэм сосредоточен на семье. Ему посчастливилось сохранить обоих родителей, но жизнь в Израиле он начал без них и даже изменил свою фамилию. Но через какое-то время верность семье привела его в Штаты, где он стал работать вместе с отцом. Семья для него – главное, и он просто не мог поверить, что Хена, став свидетельницей убийства собственных родителей, решила не искать выживших родственников. Сэм выстоял, когда многие пытались убить его. Дожив до глубокой старости, он по-прежнему продолжает собирать крупицы информации о пропавших людях. Даже узнав отвратительную правду в родном городе, он продолжал утешать многих. Он заполнил множество пробелов в истории нашей семьи и нашего народа. И в то же время он продолжает выступать свидетелем преступлений против огромного множества людей.

Он снова и снова появлялся в родном городе, и появление его будило воспоминания. Так и было. Он нарушал сознательную амнезию о насилии со стороны местных жителей. Массовые убийства нацистами – и преступления польских партизан – погубили жизни шестисот жителей этой общины4.

Но «принц города» не собирался молчать из страха или ложного чувства солидарности с теми, кто эти убийства совершил. А ведь намного проще было принять местный кодекс и хранить молчание. Отрицание оказалось более сильным, чем дружеские чувства к человеку, которого они знали и которым, возможно, восхищались, когда он был одноклассником, соседом и сыном процветающего бизнесмена. Но все это было до того, как все евреи и их собственность стали считаться добычей. Замалчивание проблемы взяло свое. Если во время оккупации Гуча поддерживал юного Сэма и шел с ним пешком, когда тому было запрещено ездить на поездах, то после войны все изменилось. Даже в старости Гуча отказался помочь Сэму найти выжившую родственницу. Он не захотел даже подтвердить, что она выжила. А ведь это было очень личное дело.

Сэм пытался справиться с разочарованием. Он убеждал себя: «Все это не важно».

Но это важно.

Я же перешла от осмысления того, как удалось выжить Сэму, к попыткам выяснить, удалось ли выжить Хене, и если удалось, то как. В этих попытках я столкнулась с непреодолимыми стенами, возводимыми буквально всеми – от местных жителей до национальных институтов. И это заставляло меня копать все глубже и глубже. Мне посчастливилось быть непосредственным свидетелем поразительного по глубине общения Сэма с людьми на его родине в то время, когда он мог еще поговорить с теми, кто помнил наших родственников. Я видела, как он выуживал из своей ментальной базы данных имена и названия мест, где люди жили, работали и пытались спрятаться. Он снова и снова использовал эти знания, чтобы выяснить неизвестную судьбу нескольких убитых родственников.

Я по-настоящему узнала Сэма, лишь когда он нашел в себе силы сосредоточиться на событиях военного времени. И в этот же момент во мне пробудился интерес к собственной идентичности. Я почувствовала в Сэме солнечный прагматизм деда и харизматичное упорство отца – самую суть характера Раковских. Я жаждала узнать эту историю от живого родственника, а не со страниц книг. С Сэмом наша история обрела жизнь прямо на моих глазах. Я узнала, что долгая жизнь нашей семьи в Польше была более содержательной и значительной, чем ее завершение. Я продолжала искать Хену дольше, чем Сэм. Он сдался, отказался от поисков, чтобы возвращаться в Польшу с другими целями, и эти поездки приносили ему успех и удовлетворение. Когда он заявил, что для меня «в