ГИТЛЕР, Inc. - Гвидо Препарата

Будучи президентом рейхсбанка и финансовым экспертом германской делегации, Шахт, подписал план Янга в июне 1929 года, но вскоре денежная волна из Нью-Йорка изменила направление и стала высасывать деньги из Германии. Предвидя, что произойдёт дальше, Шахт, вероятно, впал в панику. Надо было срочно покидать тонущий корабль. Так, в декабре, во время окончательных переговоров по уточнению деталей плана, Шахт возмутил стоячую воду, разослав официальное письмо, настоящую «бомбу» — в этом письме от отрекался от всех своих обязательств, используя для этого всю финансовую и дипломатическую иносказательную риторику, на какую оказался способен. Правительство, заявлял он, внесло дополнения, которые нарушили условия исходного документа (193). Эффект был столь неблагоприятным, что министерство финансов порекомендовало Шахту подать в отставку, то есть сделать именно то, чего Шахт и хотел добиться своим озорством. В марте 1930 года президент Гинденбург, возмущённый тем, что показалось ему «позорным малодушием и внутренним бунтом перед лицом противника» (194), и не вполне способный оценить всю глубину мотивов поведения этого дерзкого и вздорного Шахта, высокомерно принял отставку банкира.

Надо отдать должное Шахту, он, не жалея усилий, хотя и безрезультатно, пытался всё время своего пребывания на должности управляющего Рейхсбанком (1924-1929 год) обуздать неумеренные заимствования у муниципалитетов, однако он практически ничего не сделал для того, чтобы остановить гигантский поток американских денег и технологий в крупные промышленные центры Германии (195) — и не сделано это было по уважительной причине: именно такова была цель призового испытания, ради которой он подчинился Даллесу в 1922 году. В целом Норман и клубы были в восторге от Шахта. Он хорошо справился со своим поручением. Норман и клубы предполагали, что, как гиеродул великой решётки, он ещё не до конца сыграл свою роль, но пока Шахт вышел в отставку и уехал в своё имение в Бранденбурге, наблюдая за ходом развития событий и почитывая на досуге «Майн Кампф».

1930 год: на фоне разразившейся финансовой катастрофы «Рот Фронт» и нацисты открыто выступили против католицизма. Кризис наконец ударил Германию с той силой, какую только способна придумать человеческая хитрость.

Безработица росла как на дрожжах. Только по официальным документам, к 1930 году она достигла трёх миллионов человек. Многие люди в отчаянии сводили счёты с жизнью.

С республикой было покончено в марте 1930 года. После того как правительство не смогло провести в парламенте закон о повышении пособий по безработице, оно — последний из призрачных веймарских кабинетов — пало. Президент Гинденбург назначил следующим канцлером консервативного католика Генриха Брюнинга. Брюнинг был готов принимать суровые декреты, чтобы сбалансировать бюджет. Надеясь организовать приемлемую коалицию, способную поддержать его политику, он распустил рейхстаг в июле, назначив на сентябрь проведение парламентских выборов.

Эти выборы знаменовали электоральный прорыв нацистской партии: от 2,6 процента она прыгнула до 18,7 процента; за нацистов проголосовали 6,4 миллиона избирателей. Нацисты стали второй после социалистов (24,5 процента) политической силой в Германии. Католики получили 15 процентов голосов, коммунисты 13,5; в это же время националисты, пережиток империи Вильгельма, постепенно теряли свою значимость — в целом они собрали 47 процентов голосов в 1924 году, 39 процентов в 1928-м, 24 процента в 1930-м и, наконец, упали до 10 процентов в 1932 году (196). К тому времени инкубация была завершена; старая гвардия породила нацистское движение. 13 октября 1930 года, почти через шесть лет после выхода Гитлера из тюрьмы, 107 нацистов торжественно вошли в зал заседаний рейхстага. Полностью подконтрольные Москве, вооружённые и обученные агентами советской тайной полиции (ГПУ), проникавшими в Германию по фальшивым паспортам, один миллион красных бойцов потрясал дубинками, приветствуя выход нацистов в большую политику. Готовый к драке, в 1931 году из Боливии в январе 1931 года вернулся Рем.

Вскоре после того, как иссяк направленный в Германию поток иностранных денег, ловушка, изобретённая союзниками, захлопнулась. Поскольку закон о рейхсбанке от 1924 года запрещал центральному банку авансировать государству наличность сверх низкого установленного уровня, федеральные и региональные правительства бросились в частные коммерческие банки, прося денег у них. Банки, одалживая деньги по канонам прибыльности, не сумели приспособиться к новым условиям, и те из них, которые решились приобретать государственные облигации, в той же пропорции снизили свою активность в частном секторе, что усугубило напряжённость на финансовом рынке и подстегнуло рост безработицы (197). Так же как в 1923 году, германская банкирская решётка оказалась буквально колонизована союзными инвесторами: в 1930 году более 50 процентов всех депозитов германских банков принадлежали иностранцам. (198). Это были деньги, которые испарятся при первых признаках краха. И, наконец, в довершение всех бед, неколебимое бремя репараций сковывало всякую свободную финансовую инициативу со стороны рейха. «Машина Дауэса» прочно и надёжно пригвоздила Германию к кресту.

Когда в марте 1931 года Германия и Австрия объявили о своем желании создать таможенный союз, который de facto можно было назвать Anschlussom*,

* Аншлюс (букв.: присоединение) — аннексия Австрии Германией.

созданием более крупного немецкоязычного государства в республиканском обличье, жизненно важные денежные фонды были таинственным образом отозваны из Австрии в мае, а из Германии в июле, вскоре после того, как кабинет Брюнинга издал новый набор экстренных декретов. То были обдуманные меры — сокращение окладов правительственных чиновников, снижение государственных расходов, уменьшение военных пенсии и повышение налогов — всё эти меры были названы дефляционной политикой. Единственное, чего этим добились — это сокращения денежной массы, чтобы сделать пропорционально более доступными золотой запас и иностранную валюту, которые, впрочем, также как в 1923 году, — видимо, случайно, — германские абсентеисты и иностранцы быстро перевели за границу.

Через несколько недель после этого мертворождённого аншлюса Соединённые Штаты, как и предсказывал швейцарский банкир Сомари в 1926 году*,

* см, выше, стр. 261

провели тарифный акт Холи-Смута, согласно которому устанавливались тарифные ставки на уровне более 20 процентов, на самом высоком за всю историю США.

После заявления о возможном аншлюсе Германия превратилась в осаждённый город с перерезанными коммуникациями и путями подвоза. Всё припасы защитников города были урезаны недремлющими противниками... Раздававшиеся голоса всё чаще упоминали имя библейского Самсона, намекая на единственный возможный теперь для Германии путь. Ибо в самой глубине всякой тевтонской души лежит неистребимое убеждение в том, что Германия не может пасть одна и что европейская цивилизация ненадолго переживёт её падение и крах (199).

20 июня на волне уплывающего из Германии золота и беспорядков, вызванных этим обстоятельством в ведущих банках Запада, президент США Гувер объявил о замораживании репараций и долгов сроком на один год. Эта мера была продиктована желанием дать передышку немецкой экономике и уберечь её от полного краха и коллапса. Четыре дня спустя, после унизительных просьб со стороны канцлера Брюнинга и нового управляющего Рейхсбанком Лютера, французские, американские и британские центральные банки, в дополнение к новому швейцарскому учреждению, выдали Германии заём — но это были крохи. Немцы попросили больше. 9 июля Лютер — с остановкой в Париже — прилетел в Лондон, чтобы умолить кредиторов оживить Веймарскую республику. Норман в ответ только покачал головой, как он сделал это за восемь лет до этого в присутствии управляющего Хафенштейна; он выразил сочувствие, но заявил, что в настоящий момент ничего не может сделать. Причина, с сожалением заключил он, скорее политическая, чем финансовая. В то же время Норман посоветовал Лютеру ещё больше ограничить кредит (200). Очевидно, Норман был преисполнен решимости отстранить кабинет Брюнинга—Лютера от власти путём длительного финансового удушения. Уже до этого, после падения банка «Кредитанштальт», британский управляющий заявил корреспондентам газет, что Австрийскому банку был нужен иностранный «мясник» и что Шахт оказался «самым подходящим типом такого мясника» (201). Шахт был, видимо, польщён, но к этому времени он был уже «занят». Вероятно, ему так понравилось то, что он прочитал в «Майн Кампф», что он в январе 1931 года решил встретиться с автором, чтобы обсудить некоторые проблемы. «Стало совершенно ясно, что в то время, как французская политика направлена на сохранение статус-кво, Норман... делал всё для установления нового порядка» (202).