Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

с социалистическим наступлением, т. е. в первую очередь наиболее угрожаемых со стороны социалистического наступления кулацких слоев, с одной стороны, их интеллигентских идеологов в городах — с другой», что усилило опасность «преждевременной интервенции». Он дал высокую оценку плановому хозяйству и пошутил: «Гитлер… желает оттеснить нас в Сибирь… [а] японские империалисты… хотят оттеснить нас из Сибири, так что, вероятно, где-то на одной из домн Магнитки нужно поместить все 160-миллионное население нашего Союза»[1089].

В первый вечер работы съезда с четырехчасовой речью, задавшей его тональность, выступил Сталин. «Говорил… не торопясь, будто беседуя, — записывал в дневнике очевидец. — Острил. Чем дальше говорил, тем ближе был к аудитории. Овации. Взрывы смеха. Полнокровно. Но речь практичная, работная»[1090]. Сталин призвал к подотчетности, упомянув о «трудностя[х] нашей организационной работы, трудностя[х] нашего организационного руководства. Они гнездятся в нас самих, в наших руководящих работниках, в наших организациях… ответственность за наши прорывы и недостатки в работе ложится отныне на девять десятых не на „объективные“ условия, а на нас самих, и только на нас». Он осудил бюрократические методы управления («при помощи резолюций и постановлений») и призвал к критике снизу, трудовому соревнованию, к тому, чтобы начальство посещало заводы и поля, и чтобы квалифицированные рабочие вернулись из контор на производство, и к нетерпимости в отношении тех, кто не исполняет указания вышестоящих органов. «Их надо без колебаний снимать с руководящих постов, невзирая на их заслуги в прошлом»[1091].

После того как аплодисменты утихли, Сталин привел пример пустословия вместо реального руководства.

Сталин: Как у вас обстоит дело с севом?

Руководитель: С севом, товарищ Сталин? Мы мобилизовались. (Смех.)

Сталин: Ну, и что же?

Руководитель: Мы поставили вопрос ребром. (Смех.)

Сталин: Ну, а дальше как?

Руководитель: У нас есть перелом, товарищ Сталин, скоро будет перелом. (Смех.)

Сталин: А все-таки?

Руководитель: У нас намечаются сдвиги. (Смех.)

Сталин: Ну, а все-таки, как у вас с севом?

Руководитель: С севом у нас пока ничего не выходит, товарищ Сталин. (Общий хохот.)[1092]

Сталин многозначительно добавил, что функционеры на местах, «ставшие вельможами… считают, что… законы писаны не для них, а для дураков».

Он противопоставил СССР капиталистическому миру, заявив: «Среди… бушующих волн экономических потрясений и военно-политических катастроф СССР стоит отдельно, как утес, продолжая свое дело социалистического строительства и борьбы за сохранение мира». Сталин без всякой иронии обвинил капиталистов в углублении эксплуатации рабочих «через усиление интенсивности их труда» и фермеров «путем проведения политики наиболее низких цен на продукты их труда». Как он выразился, в фашизме и особенно в национал-социализме «невозможно обнаружить… даже атома социализма» и, соответственно, фашизм нужно рассматривать «как признак слабости буржуазии, как признак того, что буржуазия уже не в силах властвовать старыми методами парламентаризма… ввиду чего она вынуждена прибегнуть во внутренней политике к террористическим методам управления», а во внешней — к «политике войны». Не называя вероятного агрессора, он предвещал «новую империалистическую войну», которая «наверняка развяжет революцию и поставит под вопрос само существование капитализма в ряде стран, как это имело место в ходе первой империалистической войны»[1093].

Сталин отметил, что фашистский режим в Италии не стал помехой для хороших двусторонних отношений с СССР, и объявил «мнимыми» сетования Германии на то, что многочисленные пакты о ненападении, заключенные СССР, означают его «переориентацию» на Западную Европу. «У нас не было ориентации на Германию, так же как у нас нет ориентации на Польшу и Францию, — заявил Сталин. — Мы ориентировались в прошлом и ориентируемся в настоящем… только на СССР. (Бурные аплодисменты.)» Предупредил он и Японию: «Кто хочет мира и добивается деловых связей с нами, тот всегда найдет у нас поддержку. А те, которые попытаются напасть на нашу страну, — получат сокрушительный отпор, чтобы впредь не повадно было им совать свое свиное рыло в наш советский огород. (Гром аплодисментов.)»[1094]

Неприятный сюрприз

Пока Сталин наслаждался спектаклем в Большом Кремлевском дворце, неожиданно напомнил о себе Гитлер, объявив о подписании десятилетней декларации о ненападении с Польшей. В тексте декларации не содержалось признания существующих границ, но обе стороны дали сенсационное обещание не «прибегать к силе при урегулировании подобных споров», которые могут возникнуть в отношениях между ними[1095]. Внешнеполитический советник Гитлера Альфред Розенберг ранее поклялся уничтожить Польшу. Участие Польши в этом соглашении было не менее поразительным: страна состояла в военном союзе с Францией, а также в оборонительном союзе с Румынией (оба были заключены в 1921 году). Однако Польша располагала лишь слабо оснащенной армией для обороны протяженной границы с двумя динамично развивающимися диктатурами, причем из-за их предшественниц Польша однажды уже исчезла с политической карты. Это ощущение уязвимости усугублялось тем, что, согласно Версальскому договору, населенный преимущественно немцами город Данциг был объявлен независимым «вольным городом» под опекой Лиги Наций, вследствие чего Польша осталась без порта на Балтике, а между германской Восточной Пруссией и остальной Германией был проложен так называемый Польский коридор, ставший залогом нестабильности[1096].

Несмотря на то что данная декларация формально не означала конца франко-польского союза, Гитлер фактически разорвал кольцо враждебных держав. В то же время польский политический класс мечтал о том, чтобы играть независимую роль в европейских делах. Как отмечал в межвоенный период один наблюдатель, «трагедией Польши было то, что она родилась слишком слабой, чтобы стать державой, и слишком сильной для того, чтобы довольствоваться статусом малой страны»[1097]. Французские должностные лица в частном порядке называли Польшу страной-двоеженцем[1098]. Однако Париж, само собой, тоже вел переговоры с Берлином. Пилсудский, после подписания декларации (29.01.1934) приняв французского посла, объяснил ему, что «колебался, тянул время, но франко-германские переговоры привели его к решению ускорить события, поскольку если бы [французские] предложения были приняты Германией, Франция бы открыто вышла из [Версальского] мирного договора»[1099]. Кроме того, польско-германская декларация о ненападении обещала Польше снижение экономической напряженности (а также окончание торговых и тарифных войн). Более того, хотя Франция сделала основой своей безопасности отношения с Англией, а не восточные союзы, французские министры иностранных дел наконец начали посещать Варшаву[1100].

Эти события застали Сталина врасплох в еще большей мере, чем французов. Стремясь не допустить вступления Польши в какие-либо антисоветские альянсы, он дал согласие на тайную встречу Радека, уроженца Галиции, с польскими должностными лицами. Радек полагал, что делавшиеся втихомолку польские жесты в адрес Москвы представляют собой «не маневр, а поворот кругом»[1101]. Сотрудник разведки Артур Артузов пытался развеять эти иллюзии, утверждая, что