Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

скромными. В то же время глубокая политическая подозрительность в отношении непартийных писателей, включая Булгакова, уравновешивалась их талантом, во многих случаях непревзойденным. Постановление о роспуске РАПП также предусматривало создание комитета по подготовке учредительного съезда нового Союза советских писателей, в который допускались и беспартийные. (В аналогичные союзы предполагалось объединить и представителей других творческих жанров.) Во главе Союза писателей Сталин хотел поставить Горького, которого РАПП осуждал как «человека, лишенного классового сознания».

Александр Фадеев, один из председателей распущенной РАПП, обратился с негодующим письмом к Кагановичу (10.05)[1061]. На следующий день Сталин более пяти часов провел у себя в кабинете с Фадеевым, двумя другими руководителями РАПП, двумя функционерами по линии культуры и Кагановичем. 29 мая диктатор имел с некоторыми из них еще один получасовой разговор, после чего отбыл в длительный летний отпуск[1062]. Иван Гронский, один из участников этих встреч, впоследствии объяснял, что Сталин не собирался пересматривать свое решение о роспуске РАПП и разговор касался вопроса о приемлемом творческом методе. По словам Гронского, он сказал, что дореволюционный реализм был «прогрессивным» в эпоху «буржуазно-демократического движения» и позволил создать много великих произведений, но сейчас требуется литература для этапа «пролетарского социалистического» движения, и потому он предложил «пролетарский социалистический реализм» или «коммунистический реализм». Сталин на это ответил, что им нужен творческий метод, который мог бы объединить всех ведущих культурных деятелей, и якобы предложил определение «социалистический реализм» — лаконичное, понятное и всеобъемлющее. Даже если эту формулировку предложил не сам диктатор, он принял решение остановиться на ней[1063].

Сталин назначил Горького почетным председателем организационного комитета по подготовке к созданию союза писателей[1064]. 17 сентября 1932 года Горький был награжден орденом Ленина, в его честь были переименованы Тверская улица в центре Москвы, поволжский город Нижний Новгород (место рождения Горького) и Московский художественный театр. В тот же день начались недельные торжества по случаю 40-летия его творческой деятельности, кульминацией которых стало чествование Горького в Большом театре 25 сентября. Гронский впоследствии утверждал, что он возражал против таких чрезмерных восхвалений, на что Сталин якобы ответил: «Он честолюбивый человек. Надо привязать его канатами к партии»[1065].

Вскоре после этого Сталин присутствовал на двух встречах с писателями — не в здании ЦК на Старой площади, а в роскошном особняке, выделенном Горькому в центре Москвы (Малая Никитская, 6), — шедевре стиля модерн, отобранном у дореволюционного промышленника и мецената Степана Рябушинского. Сначала 20 октября 1932 года Сталин и его приближенные встретились с писателями, состоявшими в партии, и Сталин на этой встрече разъяснил решение партии о роспуске РАПП. Он превозносил непревзойденную силу театра, ссылаясь на пьесу Александра Афиногенова «Страх», которую посмотрели миллионы зрителей; ее автор в драматической форме передал колебания в среде интеллигенции, но он же вывел в своей пьесе женщину-коммуниста, которая заявляет: «Мы будем бесстрашны в классовой борьбе и беспощадны к классовому врагу», а другой персонаж пьесы, ангелоподобная девочка, спрашивает: «Папа, кто главней — левый загиб или правый уклон?.. По-моему, главнее всего — двурушники»[1066]. Однако Сталин стремился к тому, чтобы присутствовавшие на встрече лояльные партийцы взяли на себя роль наставников. «…росло и множилось море беспартийных писателей, которыми никто не руководил, которым никто не помогал, которые были беспризорными, — указывал он. — В свое время я тоже был беспартийным… и во многом не разбирался. Но старшие товарищи не оттолкнули меня из-за этого, а научили, как овладеть диалектическим методом»[1067].

Шесть дней спустя на новую встречу с диктатором и его приближенными были приглашены и беспартийные писатели. Приглашения делались только по телефону и сопровождались просьбой не разглашать факт приглашения — возможно, для того, чтобы усилить у получивших его чувство избранности. (Ни Бедный, ни Булгаков приглашены не были.) Лишь немногие из 50 собравшихся литераторов когда-либо встречались со Сталиным, не говоря уже о том, чтобы провести целый вечер в его обществе. Все были взволнованы до крайности. Во время первого же перерыва писатели столпились вокруг Сталина, и один из них задал вопрос о государственных дачах. «Из-под кустистых бровей быстро и внимательно глазами проходит по рядам присутствующих, — на следующий день записывал в личном дневнике литературный критик Корнелий Зелинский. — Когда Сталин смеется — а смеется он довольно часто и быстро, — жмурясь и нагибаясь над столом, то брови и усы бегут врозь и в лице появляется нечто хитрое… Сталин, что никак не передано в его изображениях, очень подвижен… Он очень чуток к возражениям и вообще странно внимателен ко всему, что говорится вокруг него. Кажется, он не слушает или забыл. Нет, оказывается, он все поймал на радиостанцию своего мозга, работающую на всех волнах. Ответ готов тотчас, в лоб, напрямик, да или нет. Тогда понимаешь, что он всегда готов к бою. И в то же время берегитесь, если он хочет понравиться. В его распоряжении громадная гамма усыпляющих средств»[1068].

Сталин хотел организовать сплоченное сообщество видных писателей, чьи слова имели бы вес, но которых при этом можно бы было более или менее контролировать. «Я забыл поговорить о том, что вы „производите“, — сказал он после того, как дал слово многим писателям. — Существуют разные виды продукции: пушки, паровозы, автомобили, грузовики. Вы тоже производите „товары“, „труды“, „продукцию“… Вы — инженеры человеческих душ… Как справедливо говорил кое-кто из вас, писатель не может сидеть на одном месте; он должен ознакомиться с жизнью страны. Справедливые слова. Люди преобразуют жизнь. Именно поэтому я предлагаю тост: за инженеров человеческих душ»[1069]. Его перебил Ворошилов: «Не совсем так». Все захлопали, но Сталин повернулся всем телом к наркому обороны: «Мало что будут стоить твои танки, если в них будут сидеть гнилые души. Нет, производство душ важнее производства танков».

Во время второго перерыва были расставлены столы с угощением и напитками (в стране все еще продолжался голод), и Фадеев стал приставать к Сталину, чтобы тот повторил то, что рассказал на предыдущей встрече с писателями-коммунистами: подробности последних дней Ленина. Сталин поднялся, поднял свой бокал и сказал: «За великого человека, за великого человека», затем повторил эти слова снова, словно был немного пьян. «Ленин понимал, что умирает, — говорил Сталин, — и попросил меня однажды, когда мы были наедине, принести ему цианистого калия. „Вы самый жестокий человек в партии, — сказал Ленин, — вы можете это сделать“. — Я ему сначала обещал, а потом не решился. Как это я могу дать Ильичу яд. Жалко человека. А потом, разве можно было знать, как пойдет болезнь. Так