Дети и тексты. Очерки преподавания литературы и русского языка - Надежда Ароновна Шапиро

класс с задачей сдержать и подавить возможное противодействие и сделать все, что положено и запланировано: рассказать новое, проверить домашнее задание, уложиться в отведенное время… Бывает установка заинтересовать и понравиться, бывает – как-нибудь продержаться до конца урока. А настоящая, правильная для меня работа начинается, когда я иду в класс с мыслью, что мы вместе будем заниматься безусловно важным делом, что то, что я собираюсь рассказать, необходимо знать и понимать каждому человеку; а есть еще, кроме объективного знания, возможность разных мнений, и интересно сверить впечатления и суждения разных людей. При этом всем нам должно быть хорошо: я постараюсь объяснять понятно и нескучно, помогу не отвлекаться, устрою так, чтобы каждый по возможности понимал, что ему надо делать каждую минуту урока; я буду рада каждому удачному ответу и каждому вопросу по делу и не скрою своей радости, а ругать невнимательного и ленивого и некогда, и не хочется, только если уж очень разозлят и сдержаться не удастся, но уж тогда ругать надо не банально и не противно, а коротко и изобретательно. Я старшая и знаю больше и отвечаю за то, чтобы наша совместная работа шла как можно лучше, но, конечно, могу ошибиться, что‑то перепутать, оговориться и вместе со всеми посмеяться своей ошибке или неловкости; мне не стыдно признаться, что я чего‑то не знаю или забыла, потому что мы все в классе свои люди и испытываем друг к другу симпатию.

Разумеется, так и сейчас получается не всегда, а в первые годы и вовсе нечасто случались по-настоящему удачные уроки. Трудность была в том, что я тогда совсем плохо представляла, что следовало считать необходимым знанием, когда речь шла о конкретном произведении. (И сейчас‑то не могу похвастаться, что твердо это знаю.) Интересно рассказать о жизни писателя, об эпохе, о литературном направлении гораздо легче.

А с отдельным произведением было так: казалось, что есть перечень обязательных объективных суждений, его я должна сообщить, внушить (получить вследствие беседы в классе). Откуда взять эти суждения? Из методической литературы, или журнала «Литература в школе», или доступного литературоведения – к школьным учебникам мы не обращались и тогда. Серьезных идейных разногласий разные методические книжки не содержали (до плюрализма было далеко), различаясь рекомендуемыми приемами, степенью человечности языка, наличием или отсутствием интересных наблюдений над словом. Если книжка для учителя хорошая – уроки получались лучше (до сих пор с нежностью вспоминаю книги З.Я. Рез о преподавании творчества Лермонтова и об изучении лирики вообще), если нет – приходилось тяжелое социологизированное литературоведение облегчать и переводить на человеческий язык – этим мое творческое участие в деле и ограничивалось. Ни на какое самостоятельное или хотя бы неканонизированное суждение о произведении я тогда не отваживалась. Старалась, чтобы было не хуже, чем у всех, и притом детям не противно. Все.

Но я считала, что обязана организовать жизнь моих учеников так, чтобы в ней постоянно происходили какие‑то события, связывающие их с культурой. Я подозревала, и не без оснований, что кроме меня делать это некому и на родителей рассчитывать не приходится. А значит, Третьяковка и Музей изобразительных искусств, литературные экскурсии по Москве, поездки и походы – в Поленово, Мураново, Бородино, в Истру, Загорск и Звенигород, в Ярославль и Ленинград, в Одессу и Киев (правда, это все мы обошли не за год, а за три). Ходили и ездили, разумеется, не из особого интереса к древнерусской архитектуре, истории или к быту великих писателей, а потому что так заведено и вместе весело.

После восьмого класса часть учеников ушла в ПТУ, выполнив тем самым последний долг перед школой, – каждая школа должна была отправить в профессионально-технические училища определенный процент восьмиклассников; руководителей школ, не дотянувших до нормы, наказывали (не помню, как именно, может быть, выговор объявляли по партийной линии). Но перед этим и мы исполнили свой долг – поставили не меньше тройки по всем предметам каждому из этих учеников, ведь в стране был всеобуч, то есть неполное среднее образование должны были получить все, двойка на экзамене на моей памяти не ставилась ни разу. В разных школах, насколько я знаю, действовали по-разному. В нашей было не принято подсказывать на экзамене, завуч Григорий Наумович напутствовал нас словами: «Не унижайтесь до запятых!» – зато потом над некоторыми письменными работами учителям приходилось трудиться синей ручкой подолгу, доводя количество ошибок до допустимого уровня. (Спустя много лет при переезде я обнаружила в своем письменном столе экзаменационное сочинение 1973 года – кажется, о комсомольцах-героях; оно было написано черными чернилами и с огромным количеством ошибок. Видимо, я не нашла в школе подходящей ручки, чтобы их исправить, принесла работу домой, да и забыла о ней. Все обошлось. Но бывало и по-другому. Мой однокурсник работал в подмосковной школе и проверял выпускные сочинения; два самых трудных – с десятками ошибок – поленился довести до кондиции, просто поставил 3/3 и спрятал в сейф, а тут комиссия. «Как же так, Владимир Иванович! Это безобразие! Должностное преступление!» – «Да, вы правы. Большое спасибо, вы мне помогли принять решение. Я уже чувствовал, что педагогика – не мое призвание. Сегодня же подаю заявление об уходе!» – «Что вы! Зачем же так! Не надо горячиться», – испугалась комиссия, понимающая, что не так‑то легко найти учителя для сельской школы. Но Володя был непреклонен и переквалифицировался – правда, не в управдомы, а в фотографы.)

Перечитывая «Мой класс» Фриды Вигдоровой

Вот как бывает – берешь в руки с детства знакомую книгу и обнаруживаешь, что вы с ней появились на свет в один год. С тех пор прошло уже очень много времени, и больше 40 лет я преподаю в школе русский язык и литературу. На решение стать учителем повлияли и книги Фриды Абрамовны Вигдоровой. Ее первую повесть я перечитала со смешанным чувством, в котором преобладают удивление и благодарность. Но о себе скажу потом.

А с каким чувством закроет книжку «Мой класс» читатель XXI века? Может быть, он удивится или даже посмеется затертым на современный слух выражениям вроде «У Левы оказались поистине золотые руки» или «В классе у Натальи Андреевны всегда царило оживление». Если у него филологическое образование, он может заметить, что героиня упрощенно объясняет на уроке этимологию слов «подушка» и «медведь». Но самое главное, то, что может восхитить одних и оттолкнуть других, – это так остро ощущаемая жителями совсем иного мира советскость книги.

Да, в ней изображен советский мир – послевоенный, бедный, но дружный и светлый. В этом мире на занятиях кружка «Умелые руки» из газет делают шторки на окна, чтобы