'Фантастика 2025-140'. Компиляция. Книги 1-30 - Алекса Корр

также вот по коридору со свечками вел, — всплыл из подсознания ее неистребимый внутренний пошляк. — Тебе помочь с супружеским долгом? А то я могу».

«Нет, спасибо! — отрезала Марина, вспомнив, как наблюдала за своей первой брачной ночью будто со стороны, забившись в уголок сознания. — На этот раз как-нибудь сама справлюсь».

«А ты готова?» — удивился ее незримый собеседник.

«Нет, — честно сказала Марина. — Но и ты больше не лезь».

«Ну, тоже верно, — тут же пошел на попятный ее внутренний демон. — Тогда и ты не дрейфь».

Но легко сказать, да сложно сделать! Не дрейфь, ха. Когда тебя вот так нежно под ручку держат, услужливо открывают дверь и мягко подталкивают к кровати, на которой… разложены платья?

— Что это? — растерялась Марина.

— Наряды моей матери, — озвучил Ксавьер очевидное. — Я выбрал три штуки, которые несложно подогнать по Вашей фигуре за оставшиеся дни и которые, на мой взгляд, могли бы Вам подойти по характеру. Но могу ошибаться. Выберите один, и госпожа Эгнерция завтра поможет Вам его подшить. Кринолин я уже заказал, утром привезут.

— Кринолин? — скисла Марина, вспомнив о старинной моде своего времени, где этим словом обозначался огромный подъюбник со стальными кольцами, который в дверь не проходил. Или это называлось фижмы?

— Сейчас в моде турнюры, — каким-то извиняющимся тоном сказал Ксавьер. — Но мама такое не носила, называла «горбатой задницей».

— Ваша мама, похоже, смело подбирала выражения, — осторожно сказала Марина.

— Да, она была остра на язык. Дома, по крайней мере, — отозвался Ксавьер. — В любом случае она отдавала предпочтение старым моделям, а они плохо смотрятся без кринолина. Так что, боюсь, особенного выбора у Вас нет — только в отделке и цвете.

Он указал рукой на платья.

Марина подошла и вгляделась в них. На удивление, Ксавьер подобрал довольно скромные наряды. Ну, в сравнении с теми жемчужными и шитыми золотом, на которые наткнулась сама Марина, мельком изучив содержимое некоторых коробок.

Одно платье было серебристое, с вышитыми объемными бабочками, которые волной были посажены на гладкий атлас — будто вот-вот взлетят. Наверное, Марина бы такое надела. На выпускной в школе. А сейчас было как-то уже не по возрасту.

Второе было насыщенно василькового цвета, со вставками кружев и декоративной шнуровкой. Цвет Марине понравился — яркие оттенки ей шли, и она их любила. А вот кружево — нет. Как нижним бельем наружу. Поэтому она выбрала третье.

— Вот это, — сказала девушка, показав на сливового оттенка наряд с легким муаровым отливом и ненавязчивой отделкой.

— Уверены? — уточнил Ксавьер. — Если Вы выбрали его только потому, что оно выглядит проще других, то…

— Нет-нет, — перебила его Марина. — Мне правда нравится. Люблю насыщенные цвета. А все эти бабочки, кружавчики и бантики — это не мое.

— Ну, справедливости ради, бантик тут тоже есть, — заметил Ксавьер, переворачивая наряд и демонстрируя Марине спинку с огромным бантом из той же ткани. — Можно отпороть, если не нравится.

— Не надо. Он один и большой, — сказала она, оценив спорную деталь, которая располагалась где-то чуть ниже поясницы. — Так даже лучше: акцент какой-никакой. А то и правда как-то очень простенько.

— Оно не простенькое, у него была особенная роль, — возразил Ксавьер, с нежностью оглядывая наряд. — Это одно из первых платьев, в которых мама выходила в свет. Его шили, чтобы оттенить семейные драгоценности рода Брефеда. Ведь она появилась при дворе неожиданно и не была никому знакома. Как и Вы.

— А, ну да, — покивала Марина, сразу представив это зрелище: действительно, на таком темном фоне любые драгоценности должны были смотреться выигрышно и играть всеми красками. А она-то уж было решила, что это какой-то траурный наряд.

— Кстати, мамину парюру я тоже принес, — сказал Ксавьер, откладывая наряд и делая шаг к секретеру.

— Что? — спросила Марина, опять споткнувшись на этом незнакомом слове.

— Парюру, — повторил Ксавьер, открывая черную плоскую коробку. — Так называют набор украшений в одном стиле.

Он отложил крышку, поднял коробку и подал Марине. Она на автомате взяла и вгляделась. На черном бархате таинственно поблескивали колье, кольцо, пара сережек, один браслет и что-то вроде короны.

— Вот это да, — выдохнула девушка, которая никогда прежде не видела настоящих драгоценностей.

Впрочем, поразили ее не камни — она в них все равно не разбиралась — а дивные узоры то ли из серебра, то ли из белого золота. Они переплетались и наслаивались бесчисленными травяными мотивами. Марина узнала листики плюща с крошечными камушками по краю и цветки вьюнка.

Стебли причудливо переплетались, и из общей массы то тут, то там выступали затейливые завитушки цветочных усиков. А самыми очаровательными были отдельные крупные камни — прозрачные, как вода, но рассеивающие мириады радуг: они были посажены на листья и лепестки так, что напоминали росу.

— Это настоящее произведение искусства! — искренне восхитилась Марина. — У того, кто это делал, наверное, золотые руки и глаз-алмаз.

— Это была любимая парюра моей матери, — Ксавьер нежно огладил пальцем один из завитков. — Сделана по ее заказу.

Марина сдержала рвущиеся на язык очередные пошлые слова восхищения. Определенно, у матери Ксавьера был хороший вкус, и переплюнуть такую женщину ей не удастся никогда. Впрочем, зато и вещи ее не вызывали у Марины отторжения, как те безвкусные цацки, что носили землячки из прежнего мира.

А еще она замолчала, потому что почувствовала, как в груди разгорается боль. Чужая боль.

Ксавьер стоял, закрыв глаза. Мышцы его лица мелко подрагивали. Он, наверное, думал, что Марина еще любуется камнями и не видит этого. Но красота ювелирной работы жгла ей глаза, когда рядом кто-то так пылал сдерживаемой болью.

Она протянула руку и коснулась его щеки, непроизвольно пытаясь утешить. Ксавьер резко открыл глаза. Его лицо снова замерло, как маска. Зато Марина не сдержалась — она-то не умела скрывать эмоции.

— Почему Вы плачете? — спросил он, взяв ее за запястье дрогнувшей руки.

— Так… — соврала Марина, чувствуя, что по щеке и правда катится горячая слеза. Похоже, Ксавьер все-таки не знал, что делится с ней своими своими чувствами, и сейчас был не лучший момент рассказывать ему об этом.

Она отняла руку. Зато Ксавьер вдруг поднес ладонь к ее лицу и стер горячим пальцем влажный