Безлимитный поединок - Гарри Каспаров

Усиление демократических тенденций в самой Ассоциации — наглядное свидетельство того, какой большой путь мы прошли с момента первого обсуждения нашей программы в ноябре 1986 года. В будущем мы будем стремиться к созданию профессионального союза, который смог бы объединить всех шахматистов независимо от силы игры. Это позволит соединить все профессиональные уровни современных шахмат, что означает возможность привести в стройную систему организацию турниров и наладить тренерскую работу.

За всеми этими организационными и коммерческими проектами скрывается моя натура мечтателя-практика. Я хочу пропагандировать шахматы всеми доступными мне средствами — партиями, книгами, новыми формами соревнований. Первая новинка в этом плане — матч по активным шахматам с Найджелом Шортом, сыгранный мною зимой 1987 года на движущейся сцене лондонского ипподрома. Я готов экспериментировать даже с такими формами шахмат, хотя они носят, конечно, в основном развлекательный характер.

В пропагандистском плане матчи и турниры по активным шахматам желательны, а для досуга любителей — и вовсе хороши. Что касается гроссмейстеров, то форма соревнований, которую мы нашли в Мадриде, кажется мне наиболее подходящей. С одной стороны, это развлечение для зрителей, с другой — польза для всего мира, когда участники все призовые деньги отдают на благотворительные цели. Однако даже в страшном сне мне не могло привидеться, что активные шахматы можно как-то связать с розыгрышем чемпионского титула либо использовать для введения новых гроссмейстерских званий…

На беду, руководство ФИДЕ быстро сообразило, как можно использовать активные шахматы в борьбе с профессионалами-гроссмейстерами. Стало ясно, что новые титулы и звания, которые могут быть присвоены шахматистам, играющим порой в силу кандидатов в мастера, — это подрыв сложившейся в классических шахматах иерархии, разрушение всей системы ценностей шахматного мира.

Надеюсь все же, что нам удастся справиться с этой новой и очень «активной» угрозой со стороны ФИДЕ.

Вернемся, однако, к событиям 1987 года. Даже поглощенный делами Ассоциации и внутренней борьбой с Госкомспортом, я не мог не думать о главном — о предстоящем осенью матче на первенство мира. После того как Соколов проиграл суперфинальный матч в Линаресе, выяснилось, что мне снова предстоит единоборство с Карповым — уже четвертое за три года! Никогда еще за всю историю шахмат чемпиону не приходилось так неоправданно часто доказывать свое превосходство.

Когда встал вопрос о месте проведения матча, вновь выплыли Арабские Эмираты. После Олимпиады в Дубае не оставалось сомнений, что здесь мне нечего рассчитывать на гостеприимство организаторов, продолжавших открыто поддерживать Кампоманеса. Неудивительно, что Карпов отдал свое предпочтение столице ОАЭ — Абу-Даби в качестве места проведения нашего матча. Альянс продолжал действовать.

Это решение превращало всю процедуру выбора в фарс, поскольку по новым правилам Кампоманеса каждый игрок имел право выбрать лишь один город; при несовпадении же мнений права автоматически передаются городу, предложившему самый большой денежный приз. Коль скоро моя позиция в отношении Абу-Даби была хорошо известна, мне не имело смысла вообще объявлять свой выбор. В принципе меня устроил бы любой город, кроме Абу-Даби; прежде всего Сиэтл — сам факт борьбы двух советских шахматистов за мировую корону в Америке, учитывая нынешний уровень взаимоотношений между нашими странами, казался мне весьма символичным. Такой матч дал бы очень многое для популяризации шахмат на потенциально крупнейшем шахматном рынке, каким являются Соединенные Штаты. И Севилье, на которую пал окончательный выбор, я бы предпочел Мадрид. Впрочем, Севилья меня очень хорошо приняла, когда я побывал там с ознакомительным визитом в августе 1987 года. Испания — страна шахматная, в ней много любителей древней игры, и она вполне заслужила того, чтобы провести у себя чемпионат мира.

Перед матчем в Севилье произошла очевидная перегруппировка сил. Госкомспорт и часть руководящих работников, до поры до времени относившихся ко мне терпимо, с начала 1987 года резко изменили свое отношение. Причина этого понятна: выступив в Дубае против избрания Кампоманеса, я стал первым советским спортсменом, который осмелился открыто нарушить директиву Госкомспорта. Дальше — больше: через три месяца, на XVIII съезде профсоюзов, я с трибуны Кремлевского Дворца съездов заявил о необходимости введения в стране профессионального спорта как единственного способа спасти от развала советское спортивное движение. Тем самым я выступил против официальной позиции Госкомспорта, который категорически отрицает возможность введения статуса профессионального спортсмена в нашей стране. Речь шла о предоставлении законных прав спортсменам, находящимся в унизительной зависимости от спортивных чиновников, а в более широком смысле — о ликвидации государственной монополии на личность. Сейчас это многими уже воспринимается спокойно, но на том этапе перестройки высказывание подобных мыслей немедленно прибавило мне недругов в аппарате управления.

В ФИДЕ тоже поняли, что надеяться на мое мирное сосуществование с Кампоманесом бессмысленно.

Таким образом, открытие второго фронта в шахматах и в спорте привело к созданию мощной коалиции, участники которой считали необходимым как можно быстрее остановить «разрушительную деятельность» Каспарова.

«Нечистая сила»

Наверное, психологически матч в Севилье оказался для меня наиболее трудным из всех четырех поединков с Карповым. Хотя на первый взгляд такое утверждение выглядит парадоксальным. Ведь позади были и запредельные нагрузки первого матча, когда в течение двух месяцев приходилось выходить на сцену под угрозой последнего поражения, и ни с чем не сравнимое эмоциональное напряжение второго матча, когда цель стала так обжигающе близка, и потрясение на финише матч-реванша в Ленинграде после истории с Владимировым.

Тем не менее Севилья стала для меня самым тяжелым жизненным испытанием. Одних терзаний в ночь между 23-й и 24-й партиями хватило бы на весь матч. У меня до сих пор такое ощущение, будто я заглянул в бездну. Довольно хорошо изучив своих противников, я ничуть не сомневался в том, что их не удовлетворит чисто шахматный триумф. Весьма вероятно, что на случай победы Карпова у них был заготовлен план, как публично расправиться со мной. И дело тогда не ограничилось бы серией залпов, произведенных рядом газет в начале 1988 года, а вылилось бы в масштабную кампанию против меня. К счастью, этого не случилось — титул чемпиона мира уберег меня от самого худшего…