Безлимитный поединок - Гарри Каспаров

Да, это так: матч на первенство мира имеет в первую очередь спортивное значение. Но задачи соперников разные: задача претендента — выиграть матч, задача чемпиона — удержать свой титул. Все, как видите, сводится к титулу чемпиона мира. После 23-й партии стало очевидным, что он уже потерян. Даже сейчас страшно вспоминать первые минуты после доигрывания, обратную дорогу, то состояние обреченности, в которое я погрузился.

Но, отчетливо понимая, что все потеряно, я тем не менее сознавал, что у меня остался еще один шанс. Один! Может, из тысячи, может, из миллиона, но он оставался! Хотя, как известно, последняя партия, если ее обязательно надо выиграть, не выигрывается. (Утром в день 24-й партии из Швейцарии маме позвонила гроссмейстер Милунка Лазаревич и сказала: «Клара, передайте Гарику, что только два человека могли бы выиграть по заказу решающую партию: Алехин, который этого не сделал, и Фишер, у которого не было такой необходимости. Скажите Гарику, что он должен это сделать». Но мама сообщила мне об этом только после партии. Видимо, даже она не верила в чудо.)

В 1985 году в подобной ситуации Карпов, бросившись в отчаянную атаку, 24-ю партию проиграл. Аналогия не из приятных… Но, психологически готовясь к тому моменту, когда придется сдавать матч, я не забывал, что в этой единственной партии я обязан сделать все, что в моих силах.

Для начала надо было обрести душевное равновесие. Поэтому я отправился в гостиницу «Севилья Соль», где жила команда. Вошел, улыбаясь, усилием воли сохраняя внешнее спокойствие. Весь вечер мы просидели с ребятами в их номере, играли в карты, шутили, смеялись. Все старались не думать о завтрашнем дне. Но он неотвратимо приближался. Заснуть мне удалось только под утро…

И этот день настал. Еще перед началом партии я увидел у Театра Лопе де Вега огромную толпу. И в обычные дни матч привлекал много зрителей, но столько, сколько в тот день, не собиралось ни разу. Я с грустью сказал Литвинову: «Наверно, пришли хоронить». Но едва выйдя из машины, я услышал крики: «Фуэрто!» («Успеха!»), «Фуэрто, Каспаров!» Поддержка севильцев прибавила мне уверенности. Эта гудящая толпа испанцев, провожавшие меня на решающий бой, напомнила мне о миллионах болельщиков на родине, веривших в меня и надеявшихся на чудо… Одна женщина, прорвавшись сквозь кордон полицейских, что-то сунула мне в карман. Уже в зале я обнаружил, что это изображение Святой Макарены — хранительницы города.

Было решено играть как можно спокойнее, не форсируя событий, чтобы втянуть соперника в медлительную, маневренную борьбу, в надежде, что где-то, стремясь к упрощениям, Карпов дрогнет.

«Думаю, чемпион мира, серьезно рисковавший сесть за шахматную доску в этом звании в последний раз (во всяком случае, на ближайшие три года), избрал единственно верную тактику, — писал Макарычев. — Так же, как двумя днями раньше его соперник, он разыграл закрытую дебютную систему, стремясь обезопасить себя в первую очередь от преждевременных разменов и форсирования упрощающих вариантов. Однако спортивное назначение такой стратегии было несколько иным. Если «стремящийся к ничьей» Каспаров порой начинал сбиваться с прямой дороги на непрагматично азартную игру в силу внутреннего отвращения к такому «стремлению», то Карпов не смог побороть естественное желание действовать «понадежнее», несмотря на многократно доказанную практикой пагубность такого курса.

Оба так хорошо чувствуют друг друга, что им иной раз куда легче «запрограммировать» соперника, чем справиться с отдельными свойствами своего характера». Что да, то да.

Я хорошо помнил свои ощущения перед последней партией московского матча, принесшего мне звание чемпиона. Тогда я больше всего страшился именно такой вязкой, затяжной игры, которая отдалила бы мой триумф. По счастью, Карпов в той партии навалился на меня всеми силами, вынудил защищаться, выискивать единственные ответы, то есть заставил решать конкретные задачи, тем самым сняв с меня весь груз психологических проблем. Я не стал допускать подобной ошибки и поставил Карпова психологически в наиболее неприятное положение. На протяжении всей партии он вынужден был мучительно выбирать, что же лучше: делать сильнейшие ходы или самые надежные? Карпов избирал безопасные пути; позиция его чуть-чуть ухудшалась, но все же была вполне защитимой…

Надеясь на легкую ничью, Карпов поздно почувствовал надвигающуюся опасность. Когда почувствовал — занервничал. Его залихорадило, он попал в цейтнот. В цейтноте мы обменялись ошибками. Сначала Карпов дал мне возможность провести решающую комбинацию, я не заметил ее. Затем он упустил ничью. После чего я вновь прошел мимо форсированного выигрыша, и партия была отложена в эндшпиле, в котором шансы на выигрыш и на ничью мне представлялись примерно равными. Хотя на практике спасти такой эндшпиль при настойчивости соперника далеко не просто. Как потом выяснилось, Карпов потерял веру в удачный исход партии и оценивал свои шансы более пессимистично — 30 процентов на ничью против 70 на выигрыш. Таким образом, на моей стороне было и психологическое преимущество.

Хотя анализ не показал ясных путей к выигрышу, на доигрывание я шел с одним желанием — победить. Выход на сцену только прибавил мне уверенности: встретившая меня овация убеждала, что моих болельщиков в зале намного больше.

Это доигрывание стало одним из самых запоминающихся моментов в моей жизни. Карпов не выдержал напряжения, быстро допустив решающую, на мой взгляд, стратегическую ошибку. И дальше четко, не дав сопернику ни единого шанса, я сумел довести партию до победы.

Поражение в 24-й партии, разбившее почти осуществленную мечту Карпова о возвращении на Олимп, сравнимо с психологическим нокаутом. К чести Карпова, надо сказать, что он сумел найти в себе силы появиться на состоявшемся через два часа закрытии матча и бесстрастно наблюдать за награждением своего «вечного» соперника. А вот на Кампоманеса и других руководителей ФИДЕ, съехавшихся в Севилью почти в полном составе, было больно смотреть. Крушение надежды на возвращение Карпова повергло их в отчаяние. «Будущее Кампоманеса и его ставленников написано на их лицах», — пошутил один из присутствующих…

«Сейчас Карпов имел возможность доказать, что он лучше меня играет в шахматы, — заявил я на пресс-конференции в Севилье. — Очередной шанс. Но это ему не удалось. Думаю, утешение, что матч в целом закончился вничью, — слабое для шахматиста, который не получил титул обратно. Два года назад мы были в очень похожей ситуации: я выигрывал со счетом 12:11, и Карпову надо было победить в последней партии. И ни у меня, ни у кого из окружающих не возникла мысль, что я могу удовлетвориться моральной победой, если матч закончится вничью. Я думаю, Карпова менее всего интересовала эта моральная проблема, как он сохранит титул — сыграв вничью или выиграв матч. Так что я удержал свой титул, сыграв, по существу, впервые в истории два матч-реванша с одним и тем же человеком. И прошу отметить, что за моей спиной матч-реванша не было! Считаю, что итог этого матча, который дает мне трехлетнюю передышку, — это моя победа. А то, как матч заканчивался (я имею в виду 23-ю и 24-ю партии), делает все очень убедительным. Я выиграл последнюю партию по заказу у такого шахматиста, как Карпов. И можете мне поверить, что на одной психологии выиграть последнюю партию невозможно. Нужно лучше играть в шахматы и еще верить, что лучше играешь в шахматы…»