Забытый - Москва - Владимир Кожевников

Спать действительно не пришлось никому. Всю ночь разоружали и сводили в наместничье подворье пленных. Обошлось все как нельзя более удачно, тихо. И почти без крови. У литвин оказалось трое убитых (одного уложил князь Владимир, свалившись с забора, а двоих свои же, стрелами из терема) и десяток раненых. Москвичи обошлись без трупов, было лишь девять раненых. Правда, Гаврюха обеспокоил всех не на шутку. Не говоря о сломанной ключице, его то и дело рвало, а главное, он смотрел на всех крайне удивленно, никого не узнавал. И молчал. Ни словечка!

Старик-лекарь хмурился:

- Может и обойдется. Шутка - бадьей по тыкве. Некоторые и копыта отбрасывают. А некоторые маму родную так до смерти вспомнить и не могут. Мозги у него набекрень съехали от такой колотушки. Попробую поправить, есть у меня одно средство, должно помочь.

Владимир выражал решительные намерения не отходить ни на шаг от своего спасителя, но Бобер лишь спросил тихо:

- Ты забыл, кто тут командир?

Владимир опустил плечи и вздохнул:

- Ну а что надо-то?

- Надо власть организовать - раз! Узнать, кого в плену оставить - два! А остальных до захода солнца выпроводить из города к чертовой матери, от греха. Это три!

- От греха? Думаешь - взбунтуются?

- Нет. От своих подальше. Жители, боюсь, полезут поквитаться. Те, кого обидели.

- Но обиженным-то надо бы как-то возместить?

- Точно! Вот для этого и следует кого-то для плена выбрать. Как думаешь - кого?

- Кого побогаче.

- Конечно! И кто тут больше всех нахапал, купцов и прочих обижал. В общем, ты сам все понимаешь, так что пошли. Дел у нас и без Гаврюхи воз, а его надо на лекаря оставить, это лучше всего.

* * *

К вечеру все командование московского отряда едва держалось на ногах. Но сделали все, что наметили: с помощью Егора выволокли на свет Божий и посадили на прежние места разбежавшихся, попрятавшихся или просто замкнувшихся в домашних делах, прогнанных литвинами старых московских администраторов. Они почти все сохранились, не хватало лишь наместника да двух-трех набольших чиновников, которых литвины похватали и отправили в Вильну. Обязанности наместника пришлось временно, до прибытия постоянного из Москвы, возложить на Константина, а все остальное на Егора, который таким неожиданным возвышением оказался весьма недоволен - ему тут предстояло жить еще долго.

Монах с помощью купцов весь день выяснял, кто больше всех из литвин наделал зла ржевцам, кого нельзя было отпускать в Литву, и набрал таких больше двух десятков. Сам новый наместник весь день снаряжал обоз и конвой для выпроваживаемых из города литвин. Его главной заботой было - не переборщить. Дашь слишком много, не покажется ли это реверансом в сторону Вильны, дашь мало - передохнут по дороге от холода и голода, а это тоже никак не в пользу Москвы. Константин замучился рассчитывать и сделал так: обоз дал довольно приличный - тридцать подвод, груженных основательно, снабдив даже некоторым количеством оружия для защиты от волков и разбойников, а самих литвин отпустил пешком.

Энтузиазма это у них, конечно, не вызвало, многие уходившие завидовали остававшимся в плену. Но не тяжести пути опасались: максимум через неделю они должны были добраться до Витебска. Это была чисто Литва, там они пропасть уже не могли. Вот только приходили-то побитыми и знали - за такое по головке не погладят. Даже если всю вину свалить на Коригайла.

Провожал их сам Бобер:

- Не поминайте лихом, ребята, мы свое слово сдержали. Но больше не дай вам Бог сюда сунуться! Так легко уже не отпустим, - и прибавил, усмехнувшись: - А Олгерду, если увидите, передайте от меня привет. Так и скажите: кланяется, мол, тебе племянник твой, Дмитрий Кориатович, и в Ржеву просит больше не соваться. А сунется, по носу получит. Бо-ольно!

* * *

Только поздно вечером, когда остались одни за столом (Владимир, измученный бессонной ночыо, боем, терзаемый угрызениями совести из-за Гаврюхи, свалился в угол и заснул богатырским сном, Бобер, монах и Константин смогли слегка обменяться по поводу завершенной кампании.

Монах, по своему обыкновению, рассуждал с набитым ртом:

- Не, Мить, все ты хорошо расчел, иначе и быть не могло. Все нормально!

- Нормально? Константин, он ведь не видел, как мы на подворье ворвались. Ты-то, надеюсь, заметил? Что скажешь?

- Заметил. А что тут скажешь, что изменишь? С этим ничего, говорят, поделать нельзя, уродился человек - и все тут. Лучше б оно сгорело, это подворье!

- Вы чего, мужики?! - монах даже перестал жевать. - Вы часом не того? - и покрутил пальцем у виска.

- Да нет, - вздохнул Константин,- просто князь наш молодой шибко храбрым оказался.

- Разве ж это плохо?! Радоваться надо!

- Не надо, - хмуро буркнул Бобер, - он не понимает, что такое страх. Таких еще называют как-то - абсолютно храбрый, абсолютно смелый... нет. А! Вот: абсолютно бесстрашный. Слыхал о таких?

- Слыхать - слыхал, но видеть - никогда не видел.

- Ну так полюбуйся, вон он в углу дрыхнет.

- Неужто?! Ну а что такого?

- А то ты не понимаешь! Ухлопают! Не на лето, так через год. Такие долго не живут. Его бы уже сегодня ухлопали, если б не Гаврюха. Но где я на него Гаврюх напасу на всю жизнь его непутевую?! А он нам хоть какой: хоть чокнутый, хоть отмороженный, - все равно какой, но живой нужен! Вот послал Господь заботу!..

- Да-а-а... - протянул монах и крепко почесал за ухом. - Бог нас, сами видите, не оставляет никогда. Но и сатана все время рядом. На каждом шагу что-нибудь да подсунет! - он залпом выхлебнул все из кружки и наполнил снова до краев. Ну а что поделаешь? Ничего не поделаешь, будем хранить нашего храбреца, мать его... беречь, как сможем. Давайте за это и хлебнем. Авось и тут нас Бог милостью своею не оставит.

* * *

Никто из московских политиков, и прежде всего сам Бобер, если причислять его к политикам, не подозревал, как быстро и какими тяжкими последствиями откликнется им этот изящный в сторону Литвы жест.

Олгерд был взбешен. Ему передали-таки привет от племянника, слово в слово. "Сопляк! Опять ты у меня под ногами путаешься. Ну смотри". Но бесился он не столько от мальчишеской выходки Дмитрия, сколько от того, КАК отобрали у него Ржеву. Ведь случалось такое и раньше, и сколько раз. С драками, с кровью и потерями, обидами и жалобами, хитростями и подлостями. Но не так!

А тут как будто взрослый дядя взял тихонько за ухо нашкодившего мальчишку, прищемил, чтоб почувствовалось, погрозил пальцем, шлепнул по попке и сказал: больше не балуй, а то ремня получишь. Они не удосужились даже повесить кого-нибудь для острастки, а именно как с неразумным ребенком: осторожно, чтоб не зашибить, взяли и вышвырнули.

Это была пощечина, и уже не ему только, а всей Литве, и здесь, если отбросить эмоции, прорисовывалась очень неприятная для Вильны картина, игнорировать которую было просто недальновидно. Москва, которая до сей поры осуществляла свое влияние на соседей, в том числе на главного конкурента, а стало быть, естественного союзника Литвы -Тверь, только экономическими мерами, теперь не только грозит Твери вооруженным вмешательством, обещая военную поддержку Василию Кашинскому, но открыто (и нагло!) дает понять самой Литве, что ее не боится.

В Москве должно было произойти что-то гораздо более важное, чем приезд туда этого выскочки, мальчишки, чтобы она решилась так поменять политический курс. И на этот факт Олгерду приходилось смотреть, уже отбрасывая всякие эмоции, это требовало ответственных решений, взвешенных действий, и тут выступили вперед совсем другие черты могучего правителя Литвы, отодвигая на время в сторону болезненные укусы самолюбия и заставляя голову работать над подробнейшим и как можно более объективным анализом происшедшего.

Что произошло в Москве, Олгерд не знал. Но это было сейчас и не важно. Важен оказывался сам факт московской перемены, и ясно было, что Литва должна немедленно реагировать. Как? Это тоже просматривалось довольно ясно: надо было мощно поддержать Тверь. А там посмотреть, на что окажется способной Москва.

Так начал закручиваться новый виток литовско-московских отношений, о котором Москва пока совершенно не подозревала.

* * *

По возвращении из Ржевы Бобру пришлось задержаться в Москве, и довольно надолго. Не то чтобы оказались непредвиденные обстоятельства, но от всех проблем понемногу набралась опять куча дел. На первый план выпирал кремль, необходимость летом нарастить его стены, хотя бы деревянными заборолами. Великого князя в этом убеждать было не надо, а вот тех, кто должен был обеспечивать материально... Тут больше всего работала дипломатия Юли, следовательно, Юли нуждалась в постоянных наставлениях, потому лесная сторожка в Занеглименье не пустовала.

Второй заботой оказался восторг Великого князя перед новой победой и его неудержимые детские порывы стукнуть еще кого-нибудь как-нибудь, все равно кого, только бы стукнуть, но обязательно при его личном участии. Потому что рассказы о "подвигах" братанича не только возбудили зависть и сильнейшее желание тоже попробовать, но усилили беспокойство о том, что самому ему чем дальше, тем все труднее станет до этого добраться, а то и вовсе подраться не дадут.