Забытый - Москва - Владимир Кожевников

Рванувшись к лестнице, Дмитрий как во сне, со стороны будто услышал свой запоздалый крик:

- Цыц! Назад!!! - и увидел, что у лестницы, тоже что-то отчаянно крича, его опередил Гаврюха. Тот молнией мелькнул вверх и исчез. Только вскочив на забор, Дмитрий опомнился и взял себя в руки. Огляделся.

Во дворе, став спиной к забору, отчаянно и ловко отмахивался от четверых князь Владимир. Сбоку на помощь ему уже подоспел Гаврюха. Из глубины двора к воротам с отчаянными криками катилась толпа, но в ней было больше страха, чем решимости.

"Сопляк! Щенок! А ведь пожалуй выгорит дело-то!"- Дмитрий рявкнул своим: Быстро за мной! - и спрыгнул во двор. Здесь он оказался очень кстати. Отразив несколько ударов по Гаврюхе, которому, не успей Бобер, был бы точно каюк, но который совершенно забыл о собственной безопасности и с собачьей безрассудной преданностью оберегал от ударов мальчишку-князя. А тот, почуяв собственную неуязвимость, вертелся бесом, раздаривая такие тяжелые удары, что один из противников уже выронил меч и упал на колено, а второй только прикрывался щитом, на глазах слабея.

Бобер подоспел вовремя. Впрочем, как и в любой драке в меньшинстве, тут каждый лишний удар был как нельзя кстати и вовремя, не говоря уж о лишнем мече. Так что когда орущая толпа накатилась на них, Дмитрий чувствовал себя уже вполне уверенно, потому что следом за ним во двор спрыгнули еще пятеро. Они встали полукругом, удерживая "плацдарм", на который с забора ежесекундно валились все новые и новые бойцы. Вскоре их стало уже достаточно, чтобы двинуться вперед.

- Оттирай их от ворот! - громовым голосом гаркнул Дмитрий, и первым кинулся выполнять это молодой князь, да так бешено, что первый из заслонявших дорогу рухнул, а трое шарахнулись в стороны.

"Слышит, чертенок! Ориентируется! Как бывалец, как тут и был! изумлялся Бобер.- Будет толк! Если сразу не ухлопают".

Пробиться к воротам, однако, не вышло. Возле них сгрудилось уже человек сорок, которым было просто некуда двинуться, а из середины этой толпы какой-то командир закричал:

- Не пущай их к воротам, не пущай! Откроют ворота - нам п....ц!

- Вам и так п....ц! - с новой силой взревел Дмитрий. - Я Бобров внук, вспомните меня! Сдадитесь - отпущу, нет - всех положу тут к е....й матери!

- Бобер, Бобер тут, колдун, - зашелестело в толпе, - всех положит, пропали, колдун...

- Бросай оружие, мать вашу! Вам говорят!

И, кажется, тот же голос, что только что призывал "не пущать" к воротам, откликнулся:

- Не тронь, мы сдадимся!

- Не трону, бросай, - Бобер почувствовал: гора с плеч!

Но только опустили мечи и вздохнули облегченно у ворот, как из терема послышалась грязная ругань по-литовски и по-русски с поминанием "русских свиней", и с крыльца (и из окон, кажется) сыпанули стрелы. Прежде чем успели понять, что к чему, и прикрыться щитами, несколько человек у ворот упало. Послышались стоны и возмущенные вскрики, получалось - бьют своих.

И опять первым отреагировал Владимир. Завопив: Бобры, за мной! - он кинулся на крыльцо. Гаврюха, как пришитый, летел за ним след в след.

"А ведь он один его охраняет! Ни я, ни монах не догадались хранителя к князю поставить, - только и успел подумать Дмитрий, как из-под конька фигурной крыши над крыльцом вывалилось что-то непонятное, только на вид очень тяжелое, и рухнуло вниз. Среагировать не успел никто. Лишь Гаврюха умудрился столкнуть князя вперед - тот упал. Сам же отскочить не смог. Это тяжелое - потом выяснилось - дубовая бадья с водой - шарахнуло его вскользь по голове и в левое плечо, и Гаврюха рухнул снопом, даже не вскрикнув.

- Гады!!! - взвизгнул Владимир и кинулся к двери. Но дверь была, конечно, заперта, а двор перед крыльцом под прицелом, и он остался один в "мертвой зоне", громыхая в дверь, мечась по крыльцу и неумело еще, по-детски, ругаясь.

Вся толпа во дворе была уже заодно. И против тех, кто заперся в тереме. Больно уж подло выглядело их поведение, особенно стрельба по своим. Но и сунуться на хорошо освещенную и простреливаемую площадку у крыльца никто не решался.

Так они и оставались какое-то время: Владимир метался у двери, Гаврила без признаков жизни валялся на ступенях, а толпа, прикрытая спереди щитами, волновалась и топталась саженях в двадцати от крыльца.

Наконец, из этой толпы протолкался вперед и вышел на свободную площадку человек, прикрытый узким длинным щитом. Это был Бобер. Он поднял руку и зычно крикнул:

- Эй, в тереме! Разговор есть! - и пока в тереме собирались ответить, обратился негромко к Владимиру: - Стой, где стоишь, никуда не дергайся.

Тот, хотя и так никуда не собирался, согласно облегченно кивнул и устало прислонился к двери. Кажется, он начал остывать, осознаватъ, и на него уже накатывала "послебойная" оторопь.

- Не о чем нам разговаривать, проваливай! - донеслось из ближнего к Владимиру окна (тот даже вздрогнул и отодвинулся).

- А может, подумаете? Запалю ведь сейчас дом с трех сторон, зажарю как поросят, никто живым не выйдет. Сами сдохнете - черт с вами. Детишек, баб жалко. Чего ради? Или Олгерд вас так настращал? За какую-то Ржеву зачуханную, и так пропадать...

В тереме молчали. Похоже, что пропадать не хотелось никому, но и ослушаться своего старшего не решались. Опять все повисло в неприятной тишине.

И тут появился монах. Дмитрий вспомнил, что с Гаврюхой его не было. Значит, задержался зачем-то у ворот (встречал отряд?). Сейчас он пододвинулся к Дмитрию сзади, используя его и его щит, как частичное прикрытие, ибо своего щита на такое чрево не хватало по ширине:

- Коригайло, старый хрен, отзовись! Это я, отец Ипат! Помнишь меня?!

Коригайло, старый, умудренный воевода Олгерда, начинавший карьеру еще при Гедимине, сидел здесь наместником от Литвы, это москвичи знали от Егора. Отец Ипат в пору своих литовских "шалостей" не раз встречался с ним и в набегах на немцев, и за пьяным столом. Теперь он надеялся на крепкий здравый смысл бывшего товарища.

- Ну, чего тебе?

- Богом тебя прошу... хотя ты в Бога не... - Перкунасом твоим заклинаю - чуть подумай. Ты ж из нас самым рассудительным был всегда! В город мы вошли, ворота все наши. Население тебе - не подмога. Подворья твои сдались. Одно это осталось, но и тут все люди с нами. Ну начнем драться, остервенимся, подожжем дом (ведь подожжем!), наваляем народу, и твоих, и наших, тут ведь все знакомцы, чуть ни родня! - один ты виноват будешь, истинный Христос! То бишь - Перкунас.

- Мне Олгерд за Ржеву так и так голову снесет.

- Зачем?! Такими воеводами бросаться?! Разве что сгоряча. Так мы тебя для порядку в плену подержим, пока он не охолонет...

Последовало долгое молчание, от которого у всех, слушавших разговор, сжались кулаки и подвело животы. Наконец послышалось:

- Главное хреново, что не обо мне одном речь. Бестолку народ губить жалко. Слышь, Ипатий, будь по-твоему. Только глядите, на слово ваше надеюсь, твое и Бобренка. Не дайте своим безобразничать.

- Ты нас знаешь.

- Все! Выходи, ребята. Бросай оружие у факелов и налево отходи.

Услышав это, на дворе радостно загалдели, а князь Владимир кинулся на ступеньки к Гаврюхе. Бобер, сделав знак монаху, чтобы тот распоряжался сам, тоже кинулся к крыльцу.

Гаврила был, на первый взгляд, мертв. Владимир обхватил его за плечи, приподнял голову, оглянулся беспомощно, увидел Бобра:

- Как же так, Михалыч?! Он же меня спас! Я их всех, сволочей, за Гаврюху!..

- Тихо, тихо! Придержи. За плечи, а голову повыше! Сейчас я бармицы распущу, - Бобер схватил горсть снега, провел по неподвижному лицу, заглянул в глаза...

И как тогда, давным-давно, на опушке у разворошенного хунгарского лагеря, ресницы Гаврюхи дрогнули. Бобер вспомнил сразу и все: "Если бы не он тогда- меня бы тут не было! И для него все бы по-другому... А теперь?! Если бы не он, Вовке бы - п....ц! А я - у разбитого корыта! В ангелы-хранители, что ли, его ко мне приставили? На ангела-то он не очень, а вот хранитель отменный. И плечо подставил то же... Или нет? Нет, другое. Память ему о спасенных - с обеих сторон...

- Жив, Михалыч! Жив! - завопил Владимир. - Ну, их счастье! Иначе б я им, гадам!..

- Да тише ты. Жив - слава Богу, могло быть и хуже. А ты помни теперь, кому обязан. Ох, надрать бы тебе задницу, паршивец! Ну, мы с тобой еще поговорим...

* * *

Утром город проснулся с новыми хозяевами. Удивление было немалым и непритворным, если принять во внимание, что вчера, по причине появления, а потом ухода московского войска, кто с радости, а кто с горя нахлестались медов так основательно, что действительно все на свете проспали. "Все на свете" означало возможность под шумок посчитаться с теми, кто тебе когда-то, пусть не обязательно при литвинах, чем-то насолил.

Один Егор смотрел орлом. Он все успел. Ночью в городе сгорело-таки три двора, все, как нарочно, тверских меховщиков. Бобер, узнав это, лишь весело переглянулся с монахом.

Спать действительно не пришлось никому. Всю ночь разоружали и сводили в наместничье подворье пленных. Обошлось все как нельзя более удачно, тихо. И почти без крови. У литвин оказалось трое убитых (одного уложил князь Владимир, свалившись с забора, а двоих свои же, стрелами из терема) и десяток раненых. Москвичи обошлись без трупов, было лишь девять раненых. Правда, Гаврюха обеспокоил всех не на шутку. Не говоря о сломанной ключице, его то и дело рвало, а главное, он смотрел на всех крайне удивленно, никого не узнавал. И молчал. Ни словечка!