Право на возвращение - Леон де Винтер

Не было ни одной фотографии его жены (или жен), но под фотографией сожженного здания лаборатории в Шах-Вали-Кот имелось сообщение, что в сентябре 2000 года взрыв, организованный сионистскими врагами, прервал важнейшие исследования. Во время взрыва погибли не только шестнадцать сотрудников Исраилова, но и его маленькие сыновья, трех и шести лет.

В следующей за кабинетом комнате висели самые последние фотографии — с 2010 года до смерти Исраилова в 2016 году.

После падения режима Муллы Омара в 2001 году Исраилов, как видный член талибской элиты, мог бежать вместе с остальными в Пакистан. Но знаменитый ученый вообще исчез до 2010 года, когда, судя по фотографиям, он вернулся на родину. Огромное состояние позволило Исраилову организовать приют для сирот со всего мира. Он поселил их вдали от города, в похожем на монастырь комплексе зданий; в них воспитывали благочестие и преданность исламу, а также развивали их интеллект.

На фотографии, сделанной в 2011 году, снята была целая группа этих весело смеющихся сирот в традиционной долгополой одежде, совершенно не сочетающейся с их европейскими лицами. Брам узнал одного из них, и у него перехватило дыхание. Самый высокий из всех, девятилетний красавец блондин, голландец Яаппи де Фрис, внук Сола Френкеля. Яаппи, назвавшийся Даниелом Леви и взорвавший себя. Его малыша на фото не было.

В тупичке за домом Исраилова Брам просидел не менее получаса. Никто не должен был видеть его заплаканное лицо: что ответит он тому, кто спросит?.. У него не было ответов — одни вопросы. Был ли его малыш частью этой группы? Есть ли еще какие-то фотографии? Ничто в глазах внука Френкеля не наводило на мысль о трагедии, о том, что он был похищен. Какой была юность Яапа? А какой была юность его малыша? Обняв руками колени, Брам сидел в сумрачном тупичке позади ряда деревянных домов, выстоявших во время землетрясения, и ему хотелось рассказать Эве о том, что он увидел, хотелось обнять ее, а потом упасть на колени и положить ладони на ее бедра. Звонить ей было опасно: в столице контролировались все телефонные пункты и интернет, а ему, очевидно, предстояло прожить здесь несколько недель, может быть, даже месяцев, прежде чем он сможет вернуться.

Куда делся его малыш? Был ли он убит О'Коннором? «Мой малыш, — подумал он, — где он, мой малыш?» Надо подождать несколько дней, снова зайти в дом Исраилова и расспросить хранителя музея. Что произошло с приютом? Существует ли он до сих пор? А если нет, то куда послали мальчиков? В Афганистан, сражаться против западных армий? Или все они уже погибли? Взорвали себя, как внук Френкеля, затесавшись в гущу врагов?

Он пошел назад и на людных центральных улицах столицы затерялся в море тюрбанов; некоторые гуляли, придерживая рукой висевшее на плече оружие. Как же он завидовал верующим, обращающимся напрямую к Аллаху, умоляя его явить свою милость. Голода он не испытывал, но ему очень хотелось пить. На Площади халифата, проходя мимо слепого мальчика, он, как всегда, дал ему монету.

В эту ночь он не мог заснуть; прислушиваясь к храпу соседей и к биению своего измученного сердца, он пытался понять мотивы поступков Исраилова. Вдохновлялся ли тот рассказами о мамелюках и янычарах? Как любой образованный человек, Исраилов, без сомнения, знал эти истории. Но принял ли он решение изменить свою жизнь только ради мести за смерть детей? Моссад в сентябре 2000 года взорвал его лабораторию в афганском районе Шах-Вали-Кот, были убиты его дети. Возможно, Исраилов хотел отомстить сионистам и вообще евреям; он был гениальным ученым и нашел оптимальное решение для осуществления своего плана.

Через три дня Брам снова наведался в музей. Шел дождь, а в дождь работы прекращались. Улицы были пусты, дороги превратились в грязные взбаламученные лужи. Юный хранитель музея приветствовал его радостно, как старого знакомого, и дал полотенце, чтобы вытереть лицо; Брам размотал намокший тюрбан, а плащ повесил у входной двери. Он снова осмотрел музей, прочел все пояснения и испытал такой же шок при виде фотографий, изображавших его отца и Яапа, как и в первый раз.

Когда Брам вернулся в холл, юноша спросил, не хочет ли он чаю.

Только теперь Брам заметил, что хранитель музея сидит в старом-престаром инвалидном кресле: на Западе их давно заменили на новые, легкие и маневренные модели. Юноша выехал из холла и вернулся, держа чайник и управляясь с креслом одной рукой. Стакан, лежавший у него на коленях, он подал Браму и налил чаю ему и себе.

— Спасибо большое, — поблагодарил Брам.

— Редко бывает, чтобы кто-то заходил сюда во второй раз, — сказал юноша. — Да и один раз мало кто заходит. Вы ученый?

— Нет… Впрочем, когда-то был. Я занимался историей. Мой отец был ученым, он встречался в Европе с профессором Исраиловым. — Он осторожно отхлебнул ослепительно-горячего чаю. Дождь барабанил в окна.

— Потрясающе! Теперь я понимаю, почему вы пришли во второй раз. Вы сами-то откуда?

— Из Голландии. — Тут Брам почти не наврал.

— И давно вы стали мусульманином?

— Да — вернее, я только теперь понял, что многие годы ощущал себя мусульманином. Я шел путем, указанным пророком, sallallahu alaihi wa sallam.[95]

— Вы — волонтер?

— Да.

— Я хотел задать вам странный вопрос.

— Задавай.

— Вы знаете, что шахматы запрещены?

— Как так — шахматы запрещены?

— Игра запрещена. Шахматы. Шестьдесят четыре клетки.

— Нет, я не знал.

Юноша доверительно наклонился к нему и, заговорщицки подмигнув, прошептал:

— А вы в шахматы играете?

И Браму вдруг показалось, что на лице юноши появилось типичное, свойственное только еврейским подросткам выражение: смесь иронии, любопытства и лукавства. Он видел такие лица сотни раз, когда преподавал в Тель-Авиве. А может, ему почудилось?

— Раньше играл, с отцом…

— У меня есть доска, — сообщил юноша, не спуская глаз с входной двери. — Наверху, в одной из комнат, спрятаны доска и фигурки, кроме одной: я потерял черную башню.

— Ее можно заменить чем угодно: кусочком дерева, камушком, — посоветовал Брам.

— Когда вы сможете прийти?

— Завтра… Или послезавтра?

— Послезавтра. Но вам придется отнести меня наверх. Сам я туда не заберусь.

— А что там, наверху?

— Ничего. Пустые комнаты. Правда, есть стол и два стула. И в тайнике спрятаны доска и мешочек с фигурками.

— Я приду, — сказал Брам.

— Это запрещено, — напомнил юноша, протягивая ему руку, и назвал свое имя: — Эркин.

— Ибрагим, — ответил Брам, пожимая его руку. — Я очень давно не играл в шахматы.

— Я тоже играл нечасто, — успокоил его Эркин. — Но мы все вспомним, пока будем играть.

— Если это запрещено, где ты научился играть?

— В приюте.

— В каком приюте?

— В приюте у профессора.

Сколько ему могло быть лет? Двадцать? Не объявляли ли когда-нибудь этого парнишку в розыск? Волосы у него черные, но слишком светлая кожа; интересно, был ли он знаком с малышом? И не знает ли, где может быть малыш сейчас? Брам спокойно кивнул, сердце его бешено колотилось где-то у горла.

— А приют существует до сих пор?

— Он разрушен землетрясением. Такова была воля Аллаха Милосердного, да будет благословенно и прославляемо имя Его.

— Ты был там, когда это случилось?

— Да. Я угодил под падающую балку, и меня парализовало — все, что ниже пояса.

— Какой ужас, — посочувствовал Брам.

— Тем выше ценится мой путь к Аллаху Милосердному, да будет благословенно и прославляемо имя Его.

— А остальные, те, кто жили в приюте?

— Мне повезло. Почти все погибли.

Брам умирал от желания расспросить его обо всем, но надо было сдерживаться. Шансов, что малыш все еще жив, оставалось немного.

— Кто научил тебя играть в шахматы?

— Мой друг Хайуд.

— Чем вы занимались в приюте?

— Мы изучали Коран, хадисы и сунну.[96] И много тренировались. Мы все очень метко стреляли и владели ножом, могли убить врага голыми руками. Мы мечтали стать мучениками, умереть во имя Аллаха Милосердного, да будет благословенно и прославляемо имя Его. И до сих пор это — моя цель. Я был бы счастлив, если бы смог совершить то, чему учил нас профессор!

— Чему он вас учил?

— Что жертвовать собой — высшее благо.

— Вы все были сиротами?

— Да. Из разных стран. Я, например, родился во Франции.

— А твои родители тоже были мусульманами?

— Все рождаются мусульманами. Но истинный путь приходится искать среди лжи и соблазнов.

— Это правда, — согласился Брам, гадая про себя, не вызвал ли он нечаянно подозрений.

— И из моей страны, из Голландии, тоже кто-то был?

— Хайуд, шахматист. Его имя означает «гора». Он и выглядел как гора, высокий блондин. Сирота из Голландии. Нас собирали по всему миру.