Деревенская повесть - Константин Иванович Коничев

обмани меня, иди добровольцем… Бумаги комбедовские отнеси в совет, там сохранней им. Гроб мне сколотите и Анюте, если умрёт. Доски есть на вышке… Гвоздей придётся из крыши надёргать… Вернёшься когда со службы, поставь мне на могилу столбик с надписью: «Жил-был первый попихинский комбед по прозвищу Турка, не дожил до мировой революции столько-то и скончался по причине тифа».

Терёша жалобно посмотрел на Алексея, ответил:

— Умирать-то зачем? Надо выдюжить…

— Нет, Терёша, не выдюжить. — И, закрыв глаза, задыхаясь, Алексей продолжал ещё тише: — Умру — и всё для меня кончится. Был бы тот свет, чем попы морочили нас, разыскал бы я там твоего отца и поклон от тебя ему передал, сказал бы: «Ну, Иван, Терёшка у тебя большой теперь, воевать уходит…».

Замолчал Алексей Турка, лишь в горле у него хрипело. В тяжёлом раздумье стоял перед ним Терёша, и не верилось ему, что такой мужик, никогда не знавший болезней, вдруг, словно ствол, подрезанный под самый корень, свалится и больше не встанет.

В Попиху приезжал фельдшер, посмотрел на Турку издали и сказал не совсем уверенно:

— Может, умрёт, а если не умрёт — поправится.

Менуховых ребят Костьку и Серёжку завернули в тряпьё и отвезли в село в заразный барак, предусмотрительно построенный по соседству с кладбищем. На той же куцой, изнурённой менуховской лошадёнке вскоре отвезли и Алексея Турку в сосновом строганом гробу. Не провожал его Сухарь-начётчик, не до того ему было. Тифозный «скорпион» уложил Сухаря, он лежал с запекшимися губами и, в ожидании своей кончины, перечитывал наизусть всё, что знал из священного писания.

За Туркиным гробом шли только Миша Петух и Терёша.

Тиф, оспа, дизентерия и неизвестная досель «испанка» подкашивали полуголодное население. В тот день, когда привезли на погост Алексея Турку, на паперти скопилось пятнадцать покойников. Пропахнувший ладаном и карболкой поп торопливо совершал отпевание. Когда очередь дошла до Турки, поп спросил провожатых:

— Без исповеди скончался?

— Да, — равнодушно ответил Терёша.

— Может желаете хоронить без панихиды?

— Можно и так.

— Ну, тогда несите в дальний угол погоста, там покоятся скоропостижные и самоубийцы.

Терёша и Петух понесли гроб по указанию попа в отдалённый угол кладбища. Но тут Терёше пришла в голову мысль похоронить Турку рядом со своим отцом.

— Правильно! — поддержал его Петух. — И нести ближе, а главное — им веселее будет. Вместе молодость проводили. Пусть и тут вместе отдыхают…

После Туркиных похорон Миша Петух на менуховской кляче уехал в деревню, а Терёша остался в селе и пошёл в волостной совет. В совете собирали местных буржуев для отправки на север — рыть окопы. Тут были пришибленный контрибуцией Прянишников, и развязный неунывающий мельник Тоболкин, и много других кулаков с мешками и чемоданами.

Председатель волостного Совета и секретарь ячейки РКП(б) в одной из комнат вели разговор с заводчиком Никуличевым.

Отрывки разговора доносились до ушей любопытного Терёши:

— Да, мы можем освободить вас от окопных работ, но при одном условии: пусть ваш бывший стекольный завод будет вами восстановлен и пущен на полный ход.

— А сырьё? — хрипло спрашивал Никуличев.

— Сырьё достанем.

Никуличев согласился. Потный вышел он из кабинета волостного начальства и даже не посмотрел в сторону кулаков, столпившихся в ожидании отправки на принудительные работы. Лишь в коридоре он шепнул догнавшему его Прянишникову:

— Большевики не без ума: кто на серьёзное дело не способен, тому они дают в руки лопату, а вот меня заставили навести порядки на моём же стекольном заводе.

— И вы согласились?

— Да, — вздохнул Никуличев, — ничего не поделаешь. Я по специальности химик, и мне легче работать за столом, нежели копаться в болотах где-то за Плесецкой…

В обеденный перерыв волостные учреждения закрывались на час. Люди толпились и судачили на улице. В этот промежуток Терёша зашёл в больничный барак навестить менуховских ребят. Его не пустили. Но так как барак был одноэтажный, с окнами, расположенными невысоко от земли, то Терёша обошёл его кругом и заглядывал в каждое окно поочерёдно, пока в одной из комнат не обнаружил лежащих на деревянных койках Серёжку и Костьку. Оба они были стриженые, высохшие, с мутными глазами и подчёркнутым оскалом ровных, красивых зубов. Терёша слегка постучал по стене. Больные братья попытались встать с коек и не смогли. Терёша долго глядел на них и, грустный, удалился от барака.

«Ужели не выживут? Лучше на войне в бою умереть, чем в бараке от тифа, — подумал Терёша. — На войне — это другое дело. Бей врага, да будь сам осторожен, глядишь, жив останешься. А убьют — ну, что ж, за такое дело жизнь жалеть нечего».

— Ужели умрут? — снова вслух с жалостью подумал Терёша о своих друзьях-товарищах Серёжке и Костьке.

И пока шёл от больничного барака до военкомата, думал о них и вспоминал своё детство, проведённое в Попихе.

«Жаль, если они умрут, жить да жить надо! Ребята хорошие, а жизнь впереди будет в наших руках…», — думал Терёша, рисуя в своём воображении будущее.

Вспоминая прошлое, он, — так и казалось ему, — видел перед собой весёлых, кучерявых, немножко озорных и всегда добродушных, приветливых Менуховых ребят. Дружил он с обоими; оба были для него дороги и хороши, как лучшие спутники пережитого. И кто знает, были бы они сейчас здоровы, наверно, сговорились бы вместе с ним пойти добровольцами в Красную Армию. А их добрая, заботливая мать — Анна Менухова ни единым словом не поперечила бы этому, да и отец тоже…

В военкомат Терёша пришёл довольно мрачный. Комиссар, высокий, с рыжими усами, в кожаной тужурке, сказал ему:

— Запись добровольцев в Красную Армию будет вечером, после митинга. — И, посмотрев на него испытующе, спросил: — А голову зачем повесил? Робеешь? Тогда жди призыва.

Терёша вспыхнул и бойко ответил комиссару:

— Я не робею. А скучный от того, что сейчас был у больничного барака; наши деревенские ребята умирают. Утром Турку, нашего комбеда, хоронил, тут быть весёлым не с чего. Это у меня пройдёт…

Вечером состоялся митинг. В бывшем волостном правлении собралось много молодёжи. Представитель уездного комитета два часа говорил о том, что такое Российский Коммунистический Союз Молодёжи. Другой, в военном обмундировании, рассказывал о положении на фронтах.

— Товарищи! Советская власть просуществует три недели, может, месяц… — сказал оратор и потянулся к графину с водой. На лицах собравшихся недоумение. Оратор залпом выпил стакан воды и продолжал: — Может, месяц… Так говорили и ещё говорят паразиты буржуи и их лакеи — меньшевики и эсеры. Не верьте, товарищи, заклятым врагам народа. Да, советская республика окружена со всех сторон интервентами и белогадами, но она расправится с ними. Мы надеемся