Деревенская повесть - Константин Иванович Коничев

— Значит — я кандидатура, то не беда, что неграмотный. Согласно декрета при новой власти обучусь самосильно читать, а может и писать. А считать я и сию минуту любому конторщику не уступлю — и на счётах, и в уме, и на весах, и на безмене, знаю меру. Терёшу беру себе в помощники, он пусть меня обучает грамоте. А в остальном моя рука — владыка. В деле всяких распорядков потачки кулакам не будет. Самогонки варить не дозволю. Дезертиры заведутся — выкурю. Что прикажут у кулаков отобрать — отберу. Будет льгота какая бедноте, пожалуйста, получайте, ничего не скрою и себе лишнего не возьму. Хоть и говорят, что своя рубаха ближе к телу, однако про меня не скажут добрые люди, не упрекнут в чём-либо нехорошем. Я всю жизнь у всех на виду. Вот Додону я и вчера говорил: «Хватит спину гнуть на хозяина, валяй добровольцем в Красную армию». Он вроде бы задумался и обещал пойти на Архангельский фронт. Мои годы за пятьдесят, а то бы и я пожалуй… А туго будет — пойду и повоюю. Ленинские декреты Терёшка читал нам, они нашему брату наруку. За такую власть будем крепко-накрепко стоять…

Алексея Турку избрали председателем комбеда и его же единогласно постановили послать на съезд бедноты Московской области, так как в Петрограде съезд бедноты Северной области уже закончился. После собрания Алексей почувствовал себя моложе лет на десять. Ему было приятно и радостно от того, что при советской власти почёт не кошельку, не богатому человеку, а таким, как он, добивающимся правды, незаметным, простым людям.

На другой день он собрался в Москву. Привернул к Михайле, строго ему приказал:

— Хлеб где хошь наскребай, а чтоб было отвезено сто пятьдесят пудов, как одно зёрнышко!

Михайла, мрачный, сидел скрючившись, поджав живот, ничего не делая.

— Могилу подо мной, стервец, роешь? Рой, рой, только сам в неё бухнешься. Как знать, может, мой Енька комиссаром будет — вот тогда ты, насильник, не возрадуешься.

Турку это не задело.

— Знаем мы твоего Еньку; брюхом он на службе, а душа к пяткам пристала, как бы скорей до дому податься да за Фросину юбку спрятаться. — Обратясь же к Терёше, Турка сказал: — А ты, Терёша, не прозевай, будут какие бумаги из волости, принимай и неси ко мне на фатеру; там под божницей есть место, так ты бумаги те шилом к стене знай притыкай. И скажи Анюте моей, чтоб она теми бумагами горячий хлеб не накрывала, иначе нам с тобой не разобрать будет, что и написано. И ещё мой тебе указ: если кулаки-обложенцы хлеб за эти три дня не свезут в село, беги в совет к самому председателю…

Клавдя, слушая Алексея, простонала:

— Господи, что делается… Ой, Турка, Турка, парнишку-то, сироту, в преисподнюю затащил!

— Клавдя, не стони, матушка, мы по миру не пойдём, — гордо проговорил Михайла. — А вот ихние комбеды от беды не уйдут.

Терёша сидел насупившись. Сегодня он достаточно наслушался ругани от Михайлы, хныканья от Клавди и воркотни от Фроси за то, что он связался с Туркой, и за то, что он теперь вредная заноза в Михайловой семье. Турка без слов понял это и сказал:

— Если тебе здесь тошно, переходи, парень, с житьём ко мне, найдём чем прокормиться.

— Ладно, там видно будет, — вздохнув, ответил Терёша, — а что просишь, всё сделаю. Я вон уже и чернил из сажи в кипячёном молоке приготовил — лучше настоящих. Поспрашивай-ка в Москве перья номер восемьдесят шесть, а то писать нечем.

Заметив, что Додон сегодня в мастерской отсутствует, Турка, закуривая перед уходом цыгарку, спросил:

— Где у вас главный мастер?

— Тебе больше знать, — буркнул Михайла.

— В военкомат ушёл заявляться, — ответил Терёша, — он здесь уже не работник, расчёт взял.

— Так-то оно и лучше. Под тридцать годов человеку, такому обязательно вставать под ружьё. Да и ты, Терёша, пожалуй, скоро погодишься — у тебя кость широкая, голова лобастая. Который тебе?

— С февраля шестнадцатый.

— Ого! В твои годы я девок не боялся. Ну, счастливо оставаться!..

Из-за двери ещё крикнул:

— Хлебец-то, Михайло, отвези, чтобы хуже не было!..

XXXIV

Положив в мешок три каравая хлеба в дорогу, Алексей Турка до Вологды шёл пешком. Стояли первые заморозки, пароходы от села по Кубенскому озеру и Сухоне не ходили.

По промёрзшим просёлкам идти было легко. Свежий морозец пощипывал щёки. Тонкий слой первого снега еле-еле покрыл зелень озимых посевов. На озимях и нескошенных луговинах серебрилась густая изморозь. Снежок звучно хрустел под ногами пешехода. На промёрзших гумнах, у пропахших дымом овинов, чередуясь в четыре цепа, бабы, одетые в короткие ватные кацавейки, старательно домолачивали остатки собранного небогатого урожая.

В деревнях, на сухих песчаных пригорках бородатые старики и крикливые, но уже способные на хозяйские дела ребятишки хоронили от мороза в глубокие ямы семенной картофель. Между деревнями на пустошах, в оголённом кустарнике поднимались стаи рябчиков. В придорожных рощах стучал топор дровосека, заготовлявшего дрова к подошедшей вплотную зиме. На прогалинах, около стогов, огороженных ивовыми прутьями, петляли зайцы, запутывая свой след от изнемогающих от лая незадачливых, обленившихся за лето собак. Кое-где в попутных деревнях Турку встречали знакомые мужики. Заметив на его лице веселящую свежесть, прилив добродушного восторга и нескрываемой радости, они спрашивали:

— Куда, такой довольный, мчишься, Алексей?

— В Москву! Куда же больше?

— Вот как! Видать сильно понадобился там?

— А что вы думали? От исполкома предписывающую бумагу дали. Один-единственный от нашего сельского общества топаю.

— Ну, увидишь Ленина, заложи и за нас словечко. Да на обратном пути заверни, хоть расскажешь про Москву.

— Ладно, ладно, — соглашался Турка и шагал упрямо и быстро, не чувствуя в ногах усталости.

Не часто Алексею приходилось бывать в губернском городе, а о Москве он имел представление как о далёкой и сказочной столице. Его до крайности удивило, что от Вологды до Москвы так близко. Вечером сел в вагон, с устатку сразу уснул и проснулся в Москве!.. И когда ему сказали на Северном вокзале, что это Москва, дальше поезд никуда не идёт, Турка сначала подумал, что над ним шутят.

Шумная Каланчовская площадь с тремя вокзалами и беспрерывно снующими трамваями поразила Турку. Полсотни лет прожил он в Попихе. Пять-шесть раз бывал в Вологде на базаре, и никогда ему в голову не приходило любопытствовать, — да и не было в том нужды, — где находится Москва?.. Знал Турка, что от Устья-Кубинского до Питера баржи с досками по каналам и рекам тянутся не менее месяца; думал, что и до Москвы