Деревенская повесть - Константин Иванович Коничев

«Эти стены воздвиг капитал и царизм. Мировая революция сметёт их до основания».

Первая ночь в необычной обстановке кажется очень длинной. Терентий долго не может уснуть, разговаривает о том, о сём с соседями, лежащими рядом с ним на охапках свежей соломы. Но вот и соседи уснули, ему всё не спится, думается о многом: о войне, о пережитом и о будущем. Между нарами, в проходе посреди пола, под тусклым паникадилом, при свете коптилки сидит один из призывников — дежурный. Чтобы не дремать на посту, он перелистывает какую-то потрёпанную книгу. Изредка, заметив на нарах то там, то тут огоньки цыгарок, дежурный покрикивает:

— Прошу не курить на соломе! — и голос его в ночной тишине звучит под сводами церкви гулко и внушительно.

Наконец, убаюканный храпением двух стрелковых рот, Терентий незаметно погружается в глубокий и крепкий сон. На утро кто-то стаскивает его за ногу с верхних нар, и только тогда он кое-как приходит в себя и к удивлению своему замечает, что он не в Попихе, не на полатях у комбеда Турки. Терентий, быстро спрыгнув с нар, торопливо накручивает холщовые портянки на усталые от вчерашней ходьбы ноги.

Утренний свет заглядывает сквозь решётчатые окна церкви, отражаясь на мрачных ликах угодников и ангелов, намалёванных на стенах превращенного в казарму храма.

— Чеботарёв! Кто Чеботарёв? — повелительно спрашивает дежурный.

— Я! — бойко отвечает Терентий.

— Сейчас же пойдёшь в караульное помещение, а оттуда на пост, к складу военведа. Получай винтовку и три обоймы патронов… Караульную службу знаешь?

— Откуда её знать?

— Ну, там, в дежурке, ребята подскажут. Винтовку заряжать, стрелять умеешь?..

— Это могу. Была у нас в деревне у солдата Еньки винтовка-драгунка. Выпалил из той пять раз в амбарные двери.

— Ого! Да ты настоящий вояка! — с похвалой отзывается дежурный и вручает Терентию винтовку и патроны.

— Умыться бы, — говорит Чеботарёв.

— Ступай, ступай. Под дождём будешь стоять, прополощет как милого, — весело напутствует дежурный и в списке личного состава против фамилии Чеботарёва делает пометку карандашом.

Раннее осеннее утро. Без передышки моросит студёный дождь. Капли дождя неумолчно долбят железную крышу трёхэтажного дома и стекают по водосточным трубам, образуя ручейки на вымощенном булыжном дворе. Жильцы этого дома занимают все три этажа. В подвальных помещениях, закрытых на железные засовы, хранится военное имущество. На железных засовах висят сургучные оттиски казённой печати. Часовой Чеботарёв охраняет государственное добро.

Прижавшись к стене, чтобы не так сильно мочило дождём, Терентий думает о том, что вот скоро кончится военная учёба и тогда ему придётся столкнуться лицом к лицу с врагами — интервентами и белогвардейцами.

На каланче пробило восемь.

«Ещё час отстоять, и можно в казарму», — соображает Терентий.

Жильцы, дома — уездные служащие — постепенно начинают пробуждаться.

— Всё здесь не как в деревне, — размышляет Терентий, — там уже давным-давно бабы печи истопили, скотину обрядили и мужиков по делам отправили. А здесь сейчас только поднимаются.

С чёрного хода во двор торопливо спускается по лестнице командир роты, низкорослый толстячок Клапышев. Терентий, переложив винтовку с руки на плечо, встал как вкопанный. Клапышев, блестя начищенными сапогами, не доходя пяти шагов до часового, спрашивает его:

— Товарищ, откуда вы взяли такую манеру стоять на посту?

— А разве не так полагается?

— Конечно, нет. Разве вы сможете простоять два часа таким истуканом? Ведь так окоченеть можно.

— Как же стоять, товарищ командир?

— Снимите винтовку с плеча, не подпирайте штыком небо, возьмите и держите её, как вам удобнее. Теперь не старый режим!..

Проводив глазами добродушного командира, Терентий продолжает охранять доверенный ему пост — железом обитую дверь с двумя засовами и висячими на шнурах печатями.

Кадников — невзрачный мещанский уездный городок — расположен в стороне от железной дороги. Говорят, что, когда строили от Вологды на Архангельск эту дорогу, кадниковские купцы и представители земства поднесли железнодорожному начальству сёмгу с начинкой из золотых пятирублёвок, присовокупив к своему подношению просьбу:

— Оставьте нас, господа, в стороне от великих хлопот, дозвольте нам не связываться с казной. Веками жили без железных дорог и теперь в ней нужды не имеем, ибо лошадей у нас достаточно…

И строители-инженеры положили на карту линейку так, чтобы не задевать Кадников. Но кадниковским обывателям и купечеству от этого не стало лучше. Шли годы. На Северной железной дороге вырастали станционные посёлки с чайнушками, постоялыми дворами, с торговыми лабазами, а уездный городок хирел и чах.

В дни, к которым относится наше повествование, спокойствие уездного городка нарушалось лишь частыми призывами в Красную Армию и военной подготовкой, проводимой здесь с новобранцами и добровольцами.

…В казарме, на окраине города, командир-инструктор Клапышев после тактических занятий собрал бойцов для беседы.

Красноармейцы впривалку сидят на полу. Командир курит и, расхаживая взад-вперёд, думает, с чего и как по новому образцу начать «словесность». Выбросив за окно окурок, Клапышев заводит такую речь:

— Товарищи-братишки, я, конечно дело, не оратор, не мастак говорить речи. Я такой же, как и вы, — свой деревенский, но прошёл военную выучку в старой армии — раз, в учебной команде при советской власти — два. Говорить мне речи нелегко, потому как привычки не имею. Сегодня вот у нас беседа насчёт разницы между царской армией и новой нашей Красной Армией. Ну, кто мне скажет, какая такая разница?

Клапышев обводит глазами красноармейцев и показывает на одного из них, уткнувшегося в книгу.

— Никонов, как по-вашему?

Из взвода поднимается красноармеец в старой шинели, едва достающей ему до колен.

— По-нашему, товарищ командир, раньше били солдата по морде, а нынче не полагается. И опять же воевать: раньше за царя, а нынче наша армия против царей воюет — за рабочих и крестьян.

— Садитесь! А вот вы, — Клапышев смотрит в список, — товарищ Чеботарёв, скажите: правильно, ответил Никонов?

Терентий встаёт, поправляет на себе стёганую фуфайку, мнёт в руках фуражку и добавляет:

— И ещё я скажу, что раньше командиры-офицерьё были из богачей, а теперь — из рабочих да батраков, и воевать приходится за освобождение трудящихся от капитала. Раньше попы обманывали солдат и всех прочих, а теперь революция свергла царя и бога…

— Правильно! Садитесь! Вот на эту тему я с вами и поговорю. Оно не мешает каждому голову (Клапышев постукал себя кулаком по лбу) умом-разумом набить. Вы все люди молодые и должны многому обучиться.

— Понятно, товарищ командир.

— Ну, я продолжаю. Значит так. Раньше солдату затемняли голову, а теперь — нет. Сейчас я вам освещу этот вопрос. Нас, солдат, раньше начальство за людей не считало. В Питере в общественных местах до революции были объявления: «Солдатам и собакам вход воспрещается». Вот видите… А