День до вечера - Геннадий Михайлович Абрамов

Так по-обывательски мило, пусто, мы с нею не раз беседовали, если, разумеется, позволяла обстановка в зале.

Конечно же я догадывался, что она неспроста заговорила со мной. Кто сейчас  п р о с т о  т а к  говорит о книгах с продавцом книг? Желания ее читались ясно. И по стыдливо блестящим глазам, и по нервно ищущим себе укромного места рукам, и особенно до тому избыточному воодушевлению, с которым она говорила о своей любви к книге, вполне можно было понять, что она от меня хочет. Но я молчал. И даже всеми силами старался гасить в зародыше желание ее попросить меня, наконец, прямо, без обиняков, достать какой-нибудь интересный исторический роман, которого она не читала. Потому что мне нечем ей было ответить. Нечем.

Скромность ее и терпение подкупали.

Лишь спустя месяц она решилась поинтересоваться без уклонов и разговоров вообще.

— А сегодня вы случайно не привезли исторический роман?

И на пухлых щеках ее высыпали стыдливые красные пятна.

Я посмотрел на нее и тотчас же отвел глаза. «Кретин, — ругал я себя. — Вот он перед тобой — настоящий читатель. Как она хочет книгу, как действительно любит читать. Кому же, если не таким, как она, нести книгу… Если ты еще хоть немного уважаешь себя, то обязан расшибиться в лепешку, а достать ей этот несчастный исторический роман».

Мужчине, если он не рохля и что-то видит, в наше время практических связей несложно достать интересующую его мелкую вещицу. Нужно только по-настоящему захотеть, ну, и, конечно, иметь энную сумму денег. Тем не менее мне стоило крови достать и купить для нее переводной исторический роман. Даже мне, книжнику — я не предполагал, что этот жанр так у нас популярен.

И как-то так совпало, что с нею мы и не виделись все это время, пока я искал книгу. Уж не перевели ли ее на другую станцию? А я тут напрасно для нее стараюсь.

Но нет — свиделись. Оказалось, она болела, а потом брала отпуск за свой счет.

Издали увидев ее, приветливо помахал рукой.

Она выдержала ровно столько времени, чтобы я устроился, приготовился к работе, и подошла.

— А у меня для вас приятные новости.

— Правда? Какие же?

Голос ее показался мне суховатым. В нем не было той скромной, слегка заискивающей любезности, которая так мне в ней нравилась.

Всмотрелся в нее. И удивился. Она и не она. Ярко накрашенные губы, нарисованные глаза сделали лицо ее напряженнее, резче, грубее. И стояла она иначе — без той тихой робости, к которой я привык. И руки, кажется, окончательно нашли себе место… Без сомнения, она круто переменилась. Из нее ушли мягкость, стеснение, беззащитность, слабость и та обманная зависимость, которая зачастую и заставляет мужчину поступать по-мужски.

Потерю женщиной женственности сейчас не принято оплакивать. Но на меня, когда я увидел, что с нею сделалось, навернулась прямо-таки скорбь.

— Книгу я вам привез. Исторический роман.

— Да-а-аа? — и даже в этом восклицании ни пятнышка давешней скромности, а притворство и фальшь.

Однако отступать поздно.

— «Подземный гром» Линдсея. Это о Нероне. Надеюсь, вам понравится.

— Спасибо. Можно, я посмотрю?

— Пожалуйста.

Взяв книгу, она ушла к эскалатору. Я видел, как она ее листала. Через некоторое время подошла и вернула.

Я понял, что книгу она не возьмет, в тот самый момент, когда отдал ей в руки. Она взяла ее чересчур опасливо, с каким-то другим, посторонним страхом… Подозревал, что она и не смотрела ее даже по-настоящему, а все это время думала, как бы обойти неловкость и не обидеть меня отказом.

Положила книгу на край стола, прошла в мой закуток И прислонилась к стене. Пошаркала ножкой, опустив голову, и сказала:

— А у меня у самой хорошие новости, — и, видя, что я не спешу расспрашивать, сама объяснила: — Я выхожу замуж. Муж летчик. Я так счастлива, если бы вы знали.

— Догадываюсь.

— Нет, вы не представляете, что это за человек. Я его так люблю, так люблю… И он меня любит, — вот «люблю», «любит» она произносила с прежней интонацией.

— Поздравляю. Рад за вас.

— Мне скоро сорок, — сказала она и быстро взглянула на меня. — Понимаете? — она глубоко вздохнула. — Все. Скоро я с этой работы уйду, — и улыбнулась. — Расстанемся.

— Будьте счастливы.

— Спасибо, — сказала она.

И отошла.

Тут же подлетел покупатель, увидел книгу:

— Это тоже продается?

— Продается, — я махнул рукой.

— Без нагрузки?

— Без, без.

— Что? Вот так просто? Можно заплатить и все?

Расстегиваясь, доставая бумажник и вынимая деньги, он торопился необычайно.

Схватил книгу и было хотел бежать, но я придержал его.

— Возьмите сдачу.

Он не расслышал или в спешке не понял, что я сказал. Испуганно стал возмущаться:

— Что такое? Я же заплатил!

— Возьмите сдачу.

Рот его раскрылся, последовала смешная пауза. Затем он пробормотал:

— Ну и ну.

Взяв мелочь, отчего-то дурно, подозрительно посмотрел на меня и испуганно поспешил уйти.

Бег в толпе

В будни она пробегала мимо меня дважды в одном направлении и дважды в обратном. В выходные я ее не встречал; должно быть, как и большинство работающего населения, она отдыхала.

Возраст ее определить было сложно — я бы ей положил лет сорок. Постоянный сверк в глазах, подростковая моторность и угловатость в движениях, и вместе с тем морщины, кляксы седины, опавшие плечи, старческая высохшая продолговатость, плоскость форм. И гротесково, театрально одета. Старая тесная черная шляпка с обшмыганными взволнившимися полями, криво прижатая к макушке шелковыми ярко-желтыми постромками, концы которых она завязывала под острым, низко свисавшим подбородком в игривый бантик. Поверх блекло-голубого ситцевого платья с подбоем из широкого темно-зеленого шнурка затрапезная безрукавка, вывернутая изнанкой наружу (лоснящаяся, побуревшая овчина). Высокие детские носки, босоножки без каблуков. И наплечная сумка из мешка, которую она настороженно, всегда с опаской прижимала локтем к бедру — тонкая, худая, скорее всего, пустая.

Пробегая, она непременно всякий раз улыбалась и громко приветствовала меня: «Здравствуй, Боренька!» или: «Здравствуй, Виталик!» Дожидалась, когда я замечу ее и в ответ поздороваюсь, и снова продолжала свой бег.

На обратном пути она прощалась: «До свидания, Костик!» или: «До свидания, Ванечка!»

Иногда, поприветствовав меня, просила в долг трехкопеечную монету — должно быть, остудиться от бега, выпить у автомата воды. А на обратном пути с благодарностью возвращала три копейки, но уже россыпью.

Куда, зачем, с какой целью бегала она в толпе, я так и не узнал. Да и не хотелось, интересоваться — настоящей причины я бы, наверное, все равно от нее не добился, ну, а добился бы, так оказалось что-нибудь дикое,