День до вечера - Геннадий Михайлович Абрамов

— Есть еще экземпляр?

Я ответил, что нет, к сожалению, это последний.

Тогда опоздавший всполошно заерзал, завертел головой и вдруг метнулся и в свою очередь тоже взялся за книгу.

— Отстаньте, — сказал тот, что взялся первым.

— Нет, это вы отдайте.

— С какой стати? Я взял, и она моя.

— Нет, не ваша. Я первым ее увидел.

— Докажите.

— А что мне доказывать? Увидел, и все. Дайте сюда.

— Не дам. Товарищ продавец, скажите ему.

— Я первым увидел, честное слово, я бумажник искал, а он перехватил.

Разгоряченные, сердитые, они оба с надеждой смотрели на меня, буквально по рукам связанные книгой. Я пожал плечами: мол, я вам не судья.

— Слушайте, что вы схватились? Это безобразие, честное слово.

— Не отдам. Это вы отдайте. Я первым ее увидел.

— Я сейчас милицию позову.

— Зовите. Очень хорошо. Восстановим справедливость.

— Да какая тут к черту справедливость? Отдайте, говорю.

— Не отдам: Это вы отдайте.

Дергали, тянули, пыхтя и ненавидя друг друга. А я не знал, как уладить дело. Их мог бы помирить второй экземпляр, но у меня его не было… Между тем у них шло к ссоре. Они уже подталкивали друг друга плечами, грудью, локтями.

— Товарищи, — вмешался я. — Не знаю, кто из вас прав, но кто-то должен мне за книгу заплатить.

— Пожалуйста, — согласились они оба разом и, не оставляя держаться за книгу, спешно, наперегонки выложили по рублю.

Я отсчитал и приготовил сдачу, покуда еще не зная, кому из них отдать.

А они вновь схватились препираться. Один стал энергичнее толкаться, а второй, осердившись, размахнулся и звонко шлепнул неприятеля ладонью по лицу.

— Вот тебе, раз ты русского языка не понимаешь!

Тот, похоже, не ожидал, дернулся и ощупал щеку, выпустив книгу. Но сейчас же опомнился, тряхнул головой, рыкнул и бросился на обидчика.

Они неумело, неуклюже стали размахивать руками. Один отбивался книгой.

Стол мой окружили любопытные, наблюдая, чем все кончится.

Я вышел и встал между ними.

— Дайте сюда. — И они, тотчас оставив нелепую свою драку, книгу мне послушно отдали. — Не умеете вести себя, не получите. Ни вы, ни вы. Забирайте свои рубли, — и ушел на свое место.

Пыхтя и отдуваясь, сдерживая месть и ненависть, опять подошли. Стоятг ждут. Смирные, виноватые. А я с ними как с нашкодившими малыми детьми:

— Кто приличнее будет себя вести, тому и отдам.

Они взялись поправлять одежду, застегиваться.

— Но я же первым ее увидел.

— Это не считается. Важно, кто первым коснулся.

Я видел, что они не уступят друг другу.

— Вот что, товарищи. Пожалуй, я отдам ее кому-нибудь другому. Ни вам, ни вам. Забирайте свои рубли, вы мне мешаете работать.

— Нет! — вскричал вдруг тот, кто первым ударил. — Нет! Вы не сделаете этого! Моя книга, моя! — Я видел, что он дошел, распустил нервы, поплыл, но не думал, что до такой степени; задрожал, раскрыл рот и внезапно упал грудью на стол и выхватил у меня из рук книгу; толкнулся назад, согнулся и, с хрипом, где-то под коленями сердито порвал ее пополам. — Вот! Никому так никому! — и, тяжело дыша, выложил на стол две стопки россыпи.

Второй покупатель потерянно смотрел, как сквозняк поднимает и перебрасывает страницы погибшей книги.

— Идиот! — сказал он и покрутил пальцем у виска.

— Сам ты… дубина!.. А ну, идем! Идем со мной. Выйдем, — и принялся короткими тычками подталкивать недруга в плечо.

Тот нахохлился, поджал губы.

— Идем, кретин. Выйдем.

— Еще посмотрим, кто кого.

— Посмотрим. Зачем разорвал-то? Идиот.

Перепихиваясь, как школьники, они двинулись к выходу.

— Товарищи! — позвал я. — Кто из вас деньги оставил?

Но они не слышали. Их теперь занимали проблемы поважнее.

Самопожертвование

В толпе шла обыкновенно раскованно, смело, весело (прекрасно сознавая, что молода и хороша собой), гордо, независимо вскинув голову и то ли напевая что-то, то ли проборматывая стих. Останавливаясь, всякий раз одинаково щедро улыбалась: «Здрасьте» и, посмотрев, что на столе есть из поэзии, с той же улыбкой прощалась: «До завтра». Должно быть, студентка дневного вуза. Купила у меня как-то Твардовского, потом Смелякова.

А однажды будто невзначай, безверно поинтересовалась:

— Когда же у вас будет Ахматова?

— Анна Андреевна?

— Она самая.

— Надейтесь.

Я сказал «надейтесь» безо всякой мысли, просто чтобы что-нибудь сказать, хотя, наверное, и не случайно, потому что мне нравилось, что она каждый день на минуту-другую останавливается возле стола.

Она же тотчас сделалась серьезной и заинтересованной и действительно с надеждой посмотрела на меня.

— Что вы сказали? Надейтесь? Нет, это правда? Можно надеяться?

— Отчего же нет? Надеяться всегда надо.

Я чувствовал, что, увлекаясь, совершаю что-то нехорошее, обманное, что она заждалась, обыскалась, отчаялась иметь томик Ахматовой, а я теперь только путаю ее и терзаю напрасной надеждой.

— Ой, молодой человек, миленький, — голос ее изменился, стал слаще, бархатнее; и хотя заискивание, я видел, было ей несвойственно, сейчас, когда вдруг туманно мелькнул желанный томик, она, казалось, готова была и на прямые унижения, лишь бы приманить книгу. — Я так люблю Ахматову, вы верите мне? Не знаю, что бы сделала, если бы она у меня оказалась. Я бы… прыгала от счастья. Я бы… ну, не знаю.

— Верю.

— Ой, — она закрыла лицо руками, словно ей трудно было все это пережить. — Не может быть, не может быть.

— Ну, почему же? — меня несло, утягивало, я не мог остановиться.

— Нет, правда, правда? — обнимала, ласкала, умоляла меня взглядом. — И вы можете достать?

— Сложно, но можно.

— Ой, молодой человек, миленький… Боже мой, неужели нужно говорить? Неужели вы сами не видите?

— Вижу.

— И вы заставите меня просить? Объяснять?

— Нет, избавлю.

— Спасибо, — внезапно ее что-то будто толкнуло внутри, летучая хмурь скользнула по лицу; запинаясь, спросила: — А… что… сколько будет стоить?

— Конечно, недешево.

— Ну… все-таки… сколько?

— Дороже, чем вы думаете.

Не знаю, что было у меня на лице, когда я это говорил. Влюбленность? Желание — поверх обыкновенного интереса? Отчего она сделала столь дикий вывод?.. Не знаю… Глаза ее похолодели, сделались чужими, далекими, страх, боль, изумление и потеря, покамест непонятные мне, теперь овладели ею; она испытующе, долго, с каким-то презрительным удивлением смотрела на меня, затем отвернулась, как от негодяя, и сердито пошла прочь.

Следующие три дня она не появилась. Я все гадал: чем ее мог обидеть?

Но вот пришла. Какая-то другая, новая, подавленная. Сразу встала ко мне за прилавок, прислонившись к стене. Помолчав, сказала:

— Я пришла.

— Очень рад.

Мне виден был ее профиль. Строгий, решительный. Она избегала смотреть мне в лицо. И настроена боевито, серьезно.