День до вечера - Геннадий Михайлович Абрамов

— Отдайте так. Подарите.

— Ну, не-е-ет. Как отдать? Я же за них деньги платил.

Он начал мне мешать. Я взял газеты и сунул ему под плащ.

— Прощайте, коллега.

— Всего доброго. До свиданья… Простите, эээ, — он мялся, не уходил. — Мне бы… эээ… еще открытки свои. Вон они у вас лежат.

— Эти? Легкий презент?

Невозмутимо:

— Ну да.

— Пожалуйста.

Аккуратно опустил открытки в пазуху газет, ощупал, как они сели — там, где у газет слом. Затем скатал и сунул все вместе в авоську. Поправил очки, потеребил ворот рубашки и сказал на прощанье:

— Приятно было, побеседовать с вами, молодой человек. Желаю успехов в вашей благородной работе.

— Благодарю вас. С помощью «Московского книжника», надеюсь, все у нас будет замечательно.

Он приподнял шляпу, я — кепку. Улыбнулись друг другу.

И он исчез.

Игрок

Мальчик лет девяти. Щупленький, тихий. Большие черные, не по-детски печальные глаза. За спиной ранец — вероятно, проездом из школы.

Отдал мне 25 копеек. Стало быть, хочет сыграть.

Взял билет. Выиграл — полтинник.

Я предложил ему книги. Одну, другую. А он молчит, не берет. Ни движения навстречу не сделал.

Рядом просматривал книги мужчина средних лет. Увидел, что мы в затруднении, предложил:

— Может быть, мальчик хочет книгу, которая стоит дороже пятидесяти копеек?

— Правда? — я спросил. — У тебя не хватает? Больше денег нет?

Мальчик печально посмотрел на меня и не ответил.

— Позвольте ему еще сыграть, — участливо попросил за него мужчина.

Я позволил билет на билет. Мальчик вытянул два пустых. Посочувствовал ему: что теперь делать, игра.

Я думал он уйдет, а он порылся в карманах, достал еще 25 копеек. Сыграл. Снова выиграл. Я опять позволил билет на билет. Еще дважды мальчик выигрывал, но потом все проиграл. Сосредоточенно, играл, деловито, словно нас и не было рядом. Ни слова, ни звука.

Мужчина, стоявший чуть сзади и сбоку, совсем оставил смотреть книги и переключился на переживания.

Мальчик достал еще 25 копеек, видимо последнее, что у него было, и эти деньги проиграл.

Расстроился и хотел уйти. Однако мужчина вежливо не позволил, придержал за плечо.

— Постой, сынок. Что ты хочешь купить? Скажи, я куплю. Не волнуйся, у меня достаточно денег. Пойдем, не расстраивайся, покажи, — обнял, развернул, подвел к столу; в мужчине открылись к мальчику прямо-таки отцовские чувства. — Говори, какую? Любую могу купить. Здесь нет книги, которую я бы не мог купить. Ты только скажи, и она твоя.

Над кромкой стола худые поникшие плечи, опущенная голова. Стоит, не смотрит. Молчит.

— А? Эту? Или, может быть, ту? Какую?.. Ладно. Не стану тебе мешать. Выбери сам. Вот деньги, возьми. Бери, бери, не стесняйся. Рубль хватит? — мужчина показал мальчику рубль, но тот не брал, и тогда он сунул бумажку мальчику в карман. — Вот бери. Не бойся. Ничего не бойся, сынок. Я с тобой. Подумаешь, деньги. Тьфу, чепуха. Не переживай. Мы их еще знаешь сколько заработаем, денег? — пропасть. Выбирай. Хоть все отсюда забери, оплачу. Хочешь?

Мужчина подобрел, разошелся, сам теперь азартно хотел мальчику помочь.

А тот ощупал в кармане бумажку и поднял голову. Большие черные печальные глаза его как-то тихо, просяще смотрели на меня. А я не знал, не был уверен, что он хочет… Может быть, он глухонемой?

— Что тебе мальчик? Что ты хочешь? Книгу? Какую, покажи?

Молчит. Смотрит на меня и ждет. Хочет, чтобы я сам его понял.

— Ты в каком классе?

Молчит.

— Вот эту проходят в шестом. Возьми, пригодится. А эту просто с пользой можно прочитать… А знаешь что? Купи книгу маме? Или папе? Они будут рады. Хочешь, подберу такую?

Молчит. Смотрит. Ждет.

И мужчина рядом испереживался весь. Тоже ничего в нем покамест понять не умеет.

— Или, — с сомнением произнес я, — или… ты хочешь сыграть?.. А? Не слышу.

Мальчик тихо, но внятно сказал:

— Да.

— Играть? — я все еще не верил. — Снова играть?

— Если, можно, — сказал он заметно тверже.

Мы, двое взрослых, переглянулись, выразили друг другу свое удивление и замолчали, не сводя глаз с этого маленького игрока.

Я разрешил ему играть.

Мальчик выложил на стол мятый рубль — небрежно, не глядя, как что-то сейчас несущественное. Глаза его приняли вновь строгое, сосредоточенное выражение. И он полез в барабан.

Ему сразу повезло. Из четырех билетов, которые он надорвал, два оказались с рублевыми выигрышами. Скупая не детская радость мелькнула по его лицу, когда он подавал мне выигрышные билеты. Я поздравил его. И предложил:

— Давай, мы сделаем так. Я отдаю твои 75 копеек, что ты раньше проиграл, а на остальные возьми книги.

Мальчик покачал головой. Попросил:

— Пожалуйста, разрешите мне еще.

— Пусть сыграет, — сказал мужчина, с трогательной влюбленностью посматривая на мальчика.

Я пожал плечами. Ему невозможно было отказать.

— Пусть.

Играл он достаточно долго. Выигрыш постепенно таял. В конце концов, он проиграл и подаренный рубль.

Я ожидал досады, огорчения, расстройства; словом, чего-нибудь такого, традиционного.

Ничего подобного.

Опустив в кошелку последний билет без выигрыша, он потер ладони одну об другую, точно смахивая приставшие хлебные крошки, и весело — впервые за все то время, пока был у стола — посмотрел сначала да меня, потом на мужчину. Без сомнения, он был доволен. Волнения, которые доставила ему игра, обратились сейчас, когда он кончил играть, в радость и благодарность.

— Я вас благодарю, — сказал он, обращаясь попеременно ко мне и к мужчине. — Большое вам спасибо.

Повернулся и по-детски, вприпрыжку побежал к эскалатору.

Любитель классики

Шла обыкновенная торговля — около десятка покупателей теснилось у стола. Вопросы, вопросы. Что-то отвечаю. Подчас не задумываясь, машинально. Со стороны чей-то мужской голос. Спокойный, добродушный.

— Пушкин у вас есть?

— Нет.

— А Лермонтов?

— Нет.

— А Тютчев, Блок, Пастернак?

— Нет.

— А Шекспир?

Наконец я понял, что спрашивает неспроста. Очнулся, вылез из сдач, из своей обыкновенной механики, отыскал глазами того, кто так интересуется классикой.

Старичок, бородка, седой.

— А Толстой, Бунин, Достоевский?

Я стоял и смотрел на него — растерянный, не находя, что ему на это ответить. Некоторое время он тоже смотрел на меня — не без самодовольства, с едкой полуулыбочкой, наслаждаясь моим замешательством.

Затем сказал:

— Всего хорошего, молодой человек.

И вылез, выдрался из чужих плеч, локтей, спин и, удовлетворенный местью, с чувством одержанной победы ушел.

Женская грудь

Подошла цыганка. Красивая, редкий теперь тип — легкая полнота, пышность, округлость; одета пестро, но аккуратно, без той отталкивающей, какой-то грязной небрежности, свойственной изможденным уличным зазывалкам; глаза, брови, посадка головы — классические, она как бы сошла со страниц знаменитых книг.