Колдовская ночь - Наталья Борисовна Русинова

class="p1">Проезжая мимо озера, Вятко замедлил коня. На берегу сидели две русалки и шептались о своём. Одной из них была Неждана. Она заметила чужой взгляд и обернулась. Удивительно, но ненависти Вятко не почувствовал. Растворилась, что ли?

– Спи спокойно, Вятко, – Неждана улыбнулась. – Мы уже получили своё.

Да, ему оставалась только дорога. Чтобы не видеть, не слышать и не знать.

От автора

Спасибо дорогой редакции за приглашение поучаствовать в чудесном фольклорном сборнике и не менее дорогим читателям! Дополнительно я бы хотела прикрепить стихотворение полностью:

Поутру да на Купалу

Красна девица гадала,

За венком венок плела

Да любимого ждала.

Хоть русалки ей вещали:

«Он не сдержит обещаний,

Не пройдёт воды, огня,

Растворится среди дня.

А у нас – ни тени горя,

Лишь серебряные горы,

Хороводы под листвой

Да манящий шёпот волн».

Сердце верило и пело,

Прогоняло прочь шипенье,

Руки рвались платье прясть

(Вдруг появится здесь князь?)

Поутру да на Купалу

Лес пылал янтарно-алым,

По траве лилось вино,

Раскрывая мир иной.

Грань дрожала пляске в такт,

И, казалось, лишний шаг

От людей всех отделит,

Сменят явь навек угли,

Только пламя, как железо,

Охраняет ту завесу:

Просочиться не даёт,

Кто попробует – сгниёт,

Обернувшись вороньём.

Элина Лисовская, Мария Роше

««Маронка»»

«Маронка – так в южных землях Великомалья

называют девушек знатного происхождения»

– из записок Аль-яри Орсы,

великого мага и исследователя.

Лёгкий сумрак плавно перетекал в густые бархатные сумерки, предвещавшие тёплую южную ночь. Край неба переливался золотыми, розовыми, алыми цветами, с другой его стороны уже показалась серебристая Первая Луна, а в темнеющей выси одна за другой вспыхивали яркие звёзды. Воздух был по-вечернему мягок, пахло травой, цветами, сухой землёй и – еле уловимо – горьковатым дымом.

Грузный вислоусый мужчина, сидевший на козлах крытой малмыги, принюхался и постучал кнутовищем по доскам, образующим перегородку между сиденьем возницы и просторным нутром повозки:

– Братие, кажись, впереди скоро гостильня покажется либо ещё какой постоялый двор. Может, заедем?

Кожаная занавесь отодвинулась, и рядом с возницей появилась ещё одна усатая голова:

– А далече?

– Кто ж его знает? Дымком потянуло.

Вторая голова принюхалась:

– Взаправду тянет. Я так мыслю, Пытусь, что ежели где добренько выпить да закусить можно, то с чего бы нам пропускать это место?

Возница, именуемый Пытусем, одобрительно крякнул.

– А вы чего скажете, ясноваженные? – обратился второй куда-то в темноту малмыги.

– Ежели по здраву рассудить, дядько Гнатий, то надо бы поспешать, – отозвался чей-то голос. – Но, ежели рассуждать ещё здравее, то селение наше сквозь землю не провалится, да и маронка, пошли ей Вышнеединый благости всякой, поди, не помрёт, а коли судьба, так одно, вишь, не поспеем. А животины, ежели не покормить да роздыху им не дать, копыта раскинут, тогда куда долее добираться будем. Опять же, марону убыток: держи ответ потом.

– Янчусь дело плетёт. Да и нам марон не велел в ущерб здоровью своему голодными сломя голову нестись по кромешной тьме, – ещё один мужик, высунувшись рядом с Гнатием, обвёл рукой степь, по которой неторопливо тащилась малмыга, запряжённая парой крупных упитанных рогачей.

– Братие, – послышался ещё один молодой, почти жалобный мужской голос, – может, всё ж отпустите меня обратно в Ученище? От меня ж марону в деле его пользы не более, чем от козлеца наливки.

Внутри малмыги раздались смешки, но Гнатий строго проговорил:

– Ты, штударь, изучаешь Слово Вышнеединого, в котором он свои наставления запечатлел, так? – судя по голосу, говоривший был горд вычурностью фразы. – Так, – не дожидаясь ответа, со значением продолжал Гнатий. – Значит, в тебе есть нужда. Марон, мож, совета твоего просить хочет, и наше дело – его повеление выполнить и тебя доставить. А уж отпускать или нет – на то лишь его воля.

– Да откуда же он обо мне прознал? Делами я не славен, в селении вашем не бывал, учение ещё долго не закончу…

– Про то нам не ведомо. Так что попусту себя не беспокой, ясноваженный Тума.

На том разговор кончился, и путь продолжился в тишине, прерываемой лишь глотками сливяной настойки да довольным причмокиванием, пока не показался крепкий частокол, окружавший придорожное заведение. Путники оживились: уже отчётливо чувствовался запах дыма, жареного мяса и лука – всё это сулило неплохое времяпровождение, а с горечавкой – так и вовсе приятное.

* * *

Заскрипели отворяемые ворота, и малмыга въехала на просторный, почти пустой двор. Почти – потому что под навесом уже стояла чья-то небольшая, красиво отделанная повозка, а из конюшни доносилось лошадиное фырканье.

Выбравшиеся из малмыги мужчины столпились возле повозки.

– Экая важная работа! – проговорил один.

– Я так мыслю, злотенков двести стоит…

– «Двести»! Дурень ты, Лабусь. Четыреста, а то и более.

– А по узору не то чтобы наша… Диду Свербысь, что думаешь?

– А что думать? – хмыкнул приземистый белоголовый старик. – Вон, маков цвет видите, колосками окружённый? С Дальнеюжья повозка.

– Ого… Это кто ж к вам пожаловал из столь отдалённых мест? – поинтересовался Пытусь у работника, который ловко распрягал рогачей.

– Да маронка одна. Красавица, глаз не оторвать, – вздохнул парень. – А конь у неё какой! За такого коня пару имений купить можно.

– Будет врать-то!

– Э-э-э, ясноваженный Тума! Там ворота, а вход в гостильню вон где, – Гнатий крепко взял за плечо щуплого парня в скромной серой рубахе. – А ты, малой, – обратился он к работнику, – ворота-то покрепче замкни и ключ никому не давай. Особенно ему, – он указал на оробевшего Туму. – А то штударь наш всё потеряться норовит.

С этими словами Гнатий и его вынужденный спутник направились к высокому крыльцу. Следом потянулись и остальные.

* * *

Внутри гостильня ничем не отличалась от множества таких же заведений, стоящих на более-менее прибыльных местах. Та же стойка с полками за ней, уставленными неизменными глиняными сосудами с горечавкой и прочими настойками; дверь в кухню, откуда летели ароматные запахи жареного мяса, густого супа с сальцом и прочих кушаний; те же расшитые полотна рукотканцев, вязанки лука и букетики колосьев. Разве что почище выскоблены полы да намыты столы.

За одним таким столом в самом дальнем углу сидела одинокая девушка, судя по всему, ожидавшая, когда с кухни принесут ужин. Она бросила взгляд на вошедших и опустила глаза. Парень, которого звали Лабусем, крякнул,