Братцы по разуму - Александр Николаевич Житинский

рассуждала Санька, Альшоль где-то прячется... Но питаться-то ему все же надо! Какой бы ни был он вегетарианец, а принимать пищу время от времени нужно! А денег у него нет, да и появляться в магазине или в столовой опасно. Значит, либо его кто-нибудь подобрал, как бездомного оценка, либо ушел... к скрытникам! К кому же ему идти, если не с скрытникам, - рассуждала Санька. Они его любят, то есть - тьфу! - ненавидят. Причем так сильно, что у скрытников Альшолю обеспечена вполне сносная жизнь...

И Санька стала готовиться к экспедиции в оборотный мир, к скрытным жителям. Но легко сказать, да трудно сделать. У мамы имелись другие планы относительно Санькиного будущего.

Мама потащила Саньку на митинг.

После того как папа ушел в клоуны, мама стала активно заниматься общественной работой. Она была членом общества "Спасение", сочувствовала движениям "Демократический альянс", "Альтернатива", "Народный консенсус"; посещала клуб "Добрыня Никитич" и кружок самообразования "Фрейдизм и перестройка". Все эти названия Саньке ничего не говорили, но. она не осуждала маму, потому что, в свою очередь, сама увлекалась металлическими группами, о которых мама тоже ничего не знала. Тут как раз случился небольшой митинг у дворца спорта "Юбилейный", посвященный борьбе кого-то с кем-то. Или кого-то за что-то - Санька не поняла. Туда они с мамой и отправились.

На площадке перед "Юбилейным" была сооружена деревянная трибуна, на которой стояли несколько нахохлившихся людей. Вид у них был суровый. Перед трибуной - толпа человек в семьдесят, многие держали над головою плакаты. На одних плакатах было написано "Нет!", на других - "Да!". В толпе сновали бойкие молодые люди, которые продавали маленькие газетки под теми же названиями. Газетка "Нет!" стоила тридцать копеек, газетка "Да!" - двадцать. Мама на всякий случай купила обе.

На трибуну один за другим выходили ораторы и кричали слова, с ненавистью глядя на микрофон и размахивая руками. Люди, державшие плакатики "Да!", аплодировали тем, которые говорили: "как работаем, так и живем", а те, что с плакатами "Нет!", одобряли ораторов, утверждавших обратное: "как живем, так и работаем".

Внезапно на трибуну поднялся молодой человек, замотанный в несколько разноцветных флагов. Он был похож на девушку из индийского кинофильма. У индусов такая одежда называется "сари". Молодой человек поднял обе руки вверх, успокаивая разгоряченную толпу и начал говорить:

- Нытикре! Капо вы течири о нойраз деруне, кинискрыт гутребе шива елыгни мадо! Роско родго нетрух! Течайкон зарба! Родго в тинрспасо! Тевайда речьбе гое с ихбео ронсто!

"Да это же скрытник!" - с изумлением подумала Санька, автоматически переводя его речь.

- Иностранец... - зашелестел в толпе. - Что он сказал? Пусть переведут.

К микрофону подошел массивный человек в шляпе.

- Наш иностранный гость Из... республики Кирибати приветствует перестройку! - сообщил он и объявил следующего оратора.

Санька незаметно отодвинулась от мамы и бочком-бочком приблизилась к скрытнику. Возле него уже толпилась стайка фарцовщиков, но скрытник лишь разводил руками: мол, ничего нет, кроме флагов на теле! Санька тихо шепнула ему:

- Ветпри, никдельбез!

Скрытник удивленно уставился на Саньку, но все же поприветствовал:

- Вороздо, харочду! Ты дакуот?

Но Санька не стала объяснять - откуда она, а быстро и решительно принялась, инструктировать скрытника,

где и когда ему надо быть, чтобы пустить Саньку в оборотный мир.

- Зачем тебе? - спросил он на своем языке.

- Ищу одного человека. То есть - скрытника... Ты случайно не слышал: Шольаль?

- Нет, - покачал головой он. - Родго шойболь.

- Как тебя зовут? - спросила Санька.

- Вонбол, - ответил он.

- А меня, - Касань. До встречи!

Мама вернулась с митинга взволнованная. Она никак не могла выбрать между "да" и "нет". Санька попыталась сказать, что совсем не обязательно выбирать между ними - можно плюнуть и на то, и на другое. Но мама взволновалась еще больше и обвинила Саньку в аполитичности, что во всем, мол, виноват этот подозрительный старикашка, что если раньше Санька хотела искоренять зло, то теперь не хочет выбирать даже между "да" и "нет".

- Не смей говорить плохо о моем Альшоле! - сквозь зубы сказала Санька и ушла в свою комнату, прихватив телефон на длинном шнуре.

- Завтра едем к дедушке, - сказала ей мама вслед.

- Как бы не так! - прошептала Санька, прикрыла дверь и набрала номер Захара.

Услышав Санькин голос, Захар обрадовался, принялся расспрашивать про новости, но Санька оборвала его:

- Подожди. Сейчас не до этого. Ты мне нужен.

- Когда? - спросил Захар.

- Сегодня ночью.

- Зачем? - с тревогой спросил Захар.

- Там узнаешь. Что, испугался?

- Вот еще! - сказал Захар. - Где и когда встретимся?

- В час ночи на углу Большой Пушкарской и Ленина. Я буду в джинсах и черной кофточке. На кофточке написано: "Спасем мир!".

- Знаю такую кофточку, - сказал Захар. - Видел... А я буду в обычном костюме. В сером...

- При галстуке? - съязвила Санька.

- Могу при галстуке...

Теперь следовало усыпить бдительность мамы.

Весь вечер Санька разговаривала с ней только о балете и перестройке. Мама была чрезвычайно довольна. В одиннадцать часов они с Санькой расцеловались и отправились спать по своим комнатам. Санька подождала, пока в комнате мамы погаснет свет. Потом еще минут пятнадцать. Затем Санька уронила на пол толстый англо-русский словарь. Вопросов из маминой комнаты не последовало.

Тогда Санька быстро оделась и написала маме такую записку:

"Мама!

Прости меня, я ухожу. Я люблю Альшоля и должна его найти. Если ты когда-нибудь любила, ты меня поймешь! Не волнуйся, я уже большая. Пока я люблю, со мной ничего не случится!

Твоя Саша".

Она оставила записку в прихожей на тумбочке. Взглянула на себя в зеркало: лицо было решительное и одухотворенное, Санька сама себе понравилась. Все-таки это был поступок! Она выскользнула на лестницу и тихо притворила за собой дверь.

На углу Большой Пушкарской и Ленина у .окон детского сада, куда Санька ходила в детстве, маячил длинный нескладный мальчишка в сером костюме и при галстуке. В руках