Честь Джека Абсолюта - Крис Хамфрис

Джек помотал головой, высунулся в окно и глянул на небо. Возможно, Рыжий Хью уже в Риме. А вместе с ним и она.

Взяв кремень, он высек искры над небольшой медной плошкой. По ворошку сухих листьев побежал огонек. Бумага с цифрами загорелась легко, и Джек держал ее, любуясь язычками пламени, пока они не стали жечь пальцы. Он уронил пылающий шифр, над плошкой взвился дымок, но юноша этого уже не видел, ибо опять смотрел на оранжевую римскую луну, гадая, не смотрит ли в этот миг на нее и та, к кому теперь были обращены его мысли.

— Летти! — прошептал Джек ее имя, как делал это и в Бате, и вообще каждый день после их вынужденной разлуки.

И пускай ранее сей ритуал был связан для него только с чистым душевным восторгом, а теперь это чувство отягощала печаль — что с того? Добираясь в Рим и сушей, и морем, Джек имел достаточно времени, чтобы вспомнить каждый миг, проведенный им с ней, каждое ее слово, каждое прикосновение. Его послали в Италию, чтобы он помог опознать Рыжего Хью, неуловимого и опасного врага Англии, но сам Джек ставил перед собой одну цель — выяснить, любит она его или не любит. Ибо, если вдруг первое подтвердится…

Летти!

Перегибаясь через барьер и всерьез опасаясь, как бы у него не пошла носом кровь, Джек неустанно разглядывал помещавшихся ниже зрителей из-под самого потолка театра Арджентина. Даже ему, щедро финансируемому разведчику богатой и сильной державы, не удалось раздобыть билета в партер или в ложи, откуда можно было бы любоваться спектаклем, выставив напоказ и себя. В отличие от лондонской, здешняя публика остроумием не блистала, исключительно полагаясь на мастерство парикмахеров и портных. Впрочем, в этом отношении Джек был вполне доволен собой, особенно своим сизым камзолом и восхитительным изумрудным жилетом. Пряжки на его начищенных туфлях сверкали, голову покрывал изысканный парик, однако по сравнению со многими здешними щеголями юноша выглядел весьма скромно, поскольку не носил никаких украшений. Свет огромных канделябров, рядом с которыми лучшие канделябры курортного Бата показались бы простенькими подставками для тростниковых свечей, дробился в сотнях и тысячах граней великого множества драгоценных камней. Камни эти сияли и на мужчинах, а уж женщины просто переливались сверху донизу со всеми их алмазными диадемами, перстнями, кольцами и поражающими взор модными брошами из крупных, великолепно подобранных зеленых и синих сапфиров. Головы модниц обременяли невероятно высокие затейливые прически, потребовавшие, вне всяких сомнений, уйму конского волоса и гигантских усилий куаферов, наверняка трудившихся над своими шедеврами от первых проблесков утренних лучей солнца и вплоть до момента отбытия красавиц в театр. Возможно, именно непомерная высота этих сооружений заставляла дам сидеть в креслах совершенно недвижно: ибо даже небольшая вибрация от резкого возгласа или хлопка могла вызвать внезапное обрушение башни, а повались из них хоть одна, за ней тут же повалились бы и все остальные, как чередой валятся одна на другую костяшки домино, выстроенные досужими выпивохами на столе какой-нибудь захудалой британской таверны.

Та же скованность наблюдалась и на подмостках, где разряженные столь же пышно певцы старательно выводили рулады, обратив к публике нарумяненные и набеленные лица. Голоса их были бесспорно прекрасны (это мог определить даже Джек, вообще-то предпочитавший всем ариям добрую английскую песню, желательно хоровую и с плясками), однако непосредственно действия разворачивавшемуся сейчас представлению явно недоставало. Что же до еще одного привлекательного аспекта театра — хорошеньких актрис, — то в пределах Папского государства таковые вообще не допускались на сцену. Женские партии исполняли мужчины в женских нарядах, и сколь бы ни было превосходно их пение, Джека оно совершенно не восхищало. Он знал, каким образом обретают мужчины такой дивный тембр голосов, и от одной мысли об этом у него тут же щемило в паху. Поэтому Джек весьма рассеянно следил за спектаклем. Тем более что прямо под ним, между забитой простым людом галеркой и посверкивающим драгоценностями партером, находилась пара обособленных лож. Джек, прилагая массу усилий, протиснулся к самому краю райка, откуда, отчаянно вытянув шею и немыслимо извернувшись, сумел туда глянуть. Уоткин, как мог, описал ему эти ложи, но ошибиться было бы невозможно и так: их отмечали два позолоченных геральдических щита с гербами Британии и дома Стюартов.

— Не повезло тебе, — посочувствовал Джеку толстяк, — няттт король как раз вчера удалился на свою виллу в Альбано, чтобы укрыться от летней жары. Но в свое отсутствие он в награду за особое рвение, как и всегда, предоставил обе свои ложи в опере тем, кто по необходимости должен терпеть римский зной, так что там каждый вечер ты сможешь увидеть самых ярых и преданных поборников нашего дела. — Уоткин вздохнул и покачал головой. — Один раз приглашали туда и меня, но, увы… — И он жестом указал на свой латаный-перелатаный потертый камзол и вздохнул снова.

У Джека вид этих «ярых поборников» особенного восторга не вызвал — они, что мужчины, что женщины, мало чем отличались от разряженных в пух и прах итальянцев. Ни в малой степени не будучи якобитом, Джек тем не менее являлся ревностным патриотом и полагал, что его соотечественникам вне зависимости от политических убеждений надлежит выглядеть более по-британски.

Из-под его парика вытекла капля пота. Он смахнул ее и сунул пальцы за тугой воротник, чтобы хоть ненадолго дать отдых шее. Фу, как тут жарко! В ложах внизу трепетали женские веера.

А потом это трепетание прекратилось. Как по команде. Джек глянул на сцену, но там ничего не происходило: предыдущий акт кончился, новый еще не начался. Он снова уставился на партер и на ложи. Везде наблюдалась одинаковая картина: все головы были повернуты, а взоры обращены к чему-то, чего Джек сверху видеть не мог. Пришлось, не обращая внимания на головокружение, еще сильней перегнуться через перила. На что они смотрят?

Он увидел на что. Точней, на кого. И тут же понял, почему ее появление приковало внимание зала. Слишком велик был контраст ее облика с атмосферой надменной и настороженной чопорности, царившей вокруг. Элегантная простота платья девушки, мягкий блеск темных с рыжинкой волос, не закрученных в башню, а ниспадающих волнами на обнаженные плечи с единственным оправленным в серебро рубином, покоящимся над ложбинкой между грудей, — все это ввергло зрителей в ступор. Может быть, как раз вид открытой девичьей кожи, напоминавший среди духоты о свежести и прохладе, заставил замереть веера. Выход Летиции — а это был выход, и куда более впечатляющий, чем что-либо, продемонстрированное сегодня актерами, — словно бы перенес Джека в Бат, на Оршад-стрит. Английская публика там, едва завидев Летти, отреагировала так же, как итальянская, то есть оцепенела.