Честь Джека Абсолюта - Крис Хамфрис

Он порылся в кармане своего жилета и извлек оттуда серебряный крестик, обвитый дубовыми листьями Стюартов, по размеру сходный с жетонами, дававшими право на вход в сады развлечений Воксхолла.

— Пропуск, сразу скажу, постоянный, то есть если ты там не оплошаешь… — Уоткин громко рыгнул. — О, прошу прощения. Так вот, если ты не поведешь себя… хм… нетактично, то сможешь демонстрировать там свою преданность и свое благочестие снова и снова.

Джек, напустив на себя приличествующий случаю восхищенный и благоговейный вид, принял крестик. Поскольку большую часть приверженцев якобитского дела составляли в основном протестанты, король Джеймс, будучи сам католиком, все же добился у Папы разрешения устроить в своей резиденции протестантскую часовню с ежедневными службами — единственную в Риме. Едва прознав об этом, Джек понял, что должен всеми правдами и неправдами получить туда доступ. Ведь часовня находится во дворце, то есть именно в том самом месте, куда в конечном счете, добравшись до Рима, явится за приказами Хью.

— Замечательно! — воскликнул юноша, в данном случае ничуть не покривив душой. — А ты сможешь составить мне компанию, а, Уотти?

— Ну, ты же знаешь, что я бью поклоны… хм… в другом месте.

Толстые, как сосиски, пальцы, прежде чем снова схватиться за чашу, изобразили в воздухе витиеватое подобие распятия.

— И кстати, о поклонении… — Благодетель вынул платок, чтобы промокнуть пот на лице. — Расскажи-ка мне еще раз о возлюбленной, с которой тебе пришлось расстаться. Воистину, в твоей печали я вижу отражение своей собственной.

В первый же вечер их знакомства, сопровождавшегося обильными возлияниями, Джек, все еще горько переживавший разлуку с Летти, не удержался и выложил собутыльнику горестную историю своих с ней отношений. Разумеется, у него хватило ума не назвать подлинное имя девушки и умолчать о многих обстоятельствах их знакомства и их расставания, однако страстность повествования была столь сильна, что мигом всколыхнула в Уоткине воспоминания о собственном чувстве, отринутом им ради служения королю.

— Я бы предпочел снова поговорить о твоей даме сердца, — сказал Джек. — Ее, как мне помнится, звали Розамунда?

— Да, Розамунда, что значит Роза Мира, каковой она воистину и являлась, — отозвался Уоткин, и губы его задрожали так, что за ними заколыхалось все тело. — Когда мы впервые встретились, мне… — помахал он толстенной ручищей, — стукнуло лишь шестнадцать. Я был тогда лет на тридцать моложе и на полторы сотни фунтов полегче…

Джек плелся по виа Колумбина, шатаясь и поддерживая плечом трехсотфунтовую тушу почтенного якобита, которая все норовила с него соскользнуть. Сегодня Уоткин возвращался домой поздней, чем обычно: колокола уже отзвонили восемь утра, когда они вышли из заведения Анджело. К счастью, до жилья рыцаря было недалеко — не более трех сотен ярдов, а единственная снимаемая им комнатенка располагалась на уровне мостовой. Поднять вдребезги пьяного собутыльника по лестнице вверх Джеку, естественно, было бы не под силу.

В том, что молодой человек регулярно — это уже стало традицией — провожал толстого пьяницу домой, имелось одно преимущество: путь их пролегал мимо некоего старинного палаццо, давно покинутого благородными владельцами и превратившегося в доходный дом, где в каждой комнате ютилось семейство. Тернвилль велел Джеку поглядывать на это здание, что он ежедневно и делал между восемью и девятью часами утра, а также между четырьмя и пятью пополудни. Основной интерес для него представляло правое верхнее, находившееся под козырьком крыши окно. До сих пор оно было пустым. Однако на сей раз…

— Наконец-то, — пробормотал Джек, и тяжело опиравшийся на него Уоткин вскинул голову.

— Что, уже пришли? — пробормотал он заплетающимся языком.

— Почти, славный рыцарь. Осталось чуть-чуть.

Бросив еще раз взгляд на свешивавшуюся из окна полосатую красную простыню, Джек перевел спутника через оживленную улицу, удачно протиснувшись между двумя повозками, возницы которых ожесточенно спорили, кто из них должен подать назад, и, остановившись, сказал:

— Все, дорогой друг, мы пришли и на этом месте расстанемся.

— Зачем? — На широкой физиономии проклюнулась пара слипавшихся глазок. — Э-э… давай-ка заглянем ко мне. Кажется, у меня есть бутылка… Где-то. Кстати, твоя.

— Увы, и рад бы, но мне пора отдохнуть. Нужно отлежаться: сегодня вечером я иду в оперу и должен иметь соответственный вид, — пояснил Джек, стараясь снять с себя здоровенную лапищу и положить ее на камень ограды.

— Опера! — Лицо Уоткина расплылось в блаженной улыбке. — А, Ференгелли! Божественный Тендуччи. — Он наклонился к Джеку и прошептал: — Знаешь, я ведь и сам пел на сцене. Так-то вот. Пел! Еще как! Но меня призвал долг. — Он попытался приложить палец к кончику своего носа, но преуспел в этом только с третьей попытки. — Музыка потеряла. Дело приобрело.

Джеку удалось опустить Уоткина на ступеньку. В конце концов, дальше толстяк доберется и сам.

Распрощавшись, юноша двинулся прочь от подвыпившего приятеля и от дома с вывешенной в окне простыней. Если кто-то заметил, что он глянул вверх, ее, скорей всего, уже убрали. То есть не кто-то, а человек, уполномоченный подать ему знак, резидент Тернвилля в Риме. Полковник предупреждал, что на связь с ним, когда возникнет нужда, выйдут именно таким образом. И вот это произошло. Джек знал, что связника (ему почему-то думалось, что это мужчина) он никогда не увидит. Они не станут подвергать риску опытного, проверенного агента ради какого-то зеленого новичка. Этот лазутчик лишь проинформировал сопляка, что для него имеется сообщение, а уж куда идти, чтобы получить его, сопляк знал и сам.

Жилье Уоткина располагалось совсем рядом с площадью Испании, откуда можно было попасть в сады Монте Пинчио, куда юноша сейчас направлялся. Правда, после первой ночи, проведенной в отеле «Де Лондресс», он избегал появляться в его окрестностях, хотя и был уверен, что хвоста за ним нет. Искусство таиться, приобретенное им в лесах Канады, да и вообще в ходе войны с французами, вылилось в то, что незаметно двинуться по его следу было практически невозможно даже в городских каменных дебрях, однако некоторые облюбованные соотечественниками места невольно таили для Пипа Трумэна нешуточную опасность. Зная, как привлекателен Рим для путешествующей молодежи, Джек понимал, что ему в тех местах ничего не стоит нарваться на кого-нибудь из выпускников Вестминстерской школы. На однокашника, который при виде его радостно заорет во всю глотку: «Эй, Джек Абсолют! Откуда ты? Как ты?» Нет уж, спасибо. Там он рисковал появляться лишь между десятью и двенадцатью дня, когда все уважающие себя вестминстерские школяры нежатся в теплых постельках. Странно, что Уоткин, при всей его тяге к ночным возлияниям, в это время тоже обычно уже бывал на ногах.