Как воспитать ниндзю - Люда и Игорь Тимуриды

“Вот этим” было предположительно молодым и юным, ибо у него в волосах торчала розочка и на шее был бант. Он был ухоженным, как толстый щенок, перевязанный лентой. Оно ходило на двух ногах и нявчало. Тьфу, я ошиблась – скиглило.

- Ну где я вам возьму лошадку... – ныло оно, ходя кругами вокруг рвущей волосы у друг друга старухи и альфонса. – Ну где я вам возьму лошадку?

Было ясно, что они приехали сюда покупать лошадей. Но вот это отличить кобылу от лошади не умело.

Я лишь на секунду отвернулась, и тут раздался страшный крик:

- Что вы делаете? – истерически визгливо кричал альфонс, ибо офицер в красном мундире полиции пытался залезть ему под юбку. Вернее под штаны.

- Это переодетая женщина! – объяснил офицер свои действия шокировано глазевшей в оцепенении толпе. – Мы их давно разыскиваем и только сейчас поймали, ибо нам указано хватать и проверять подозрительных особей. – Здесь ничего нет!

Так он объяснил свои подозрительные действия, указывая на штаны.

Увы! И у толстенького альфонса, и у их слуги, с которого окружившие солдаты содрали штаны, чтоб продемонстрировать правомерность своих незаконных действий, все оказалось в наличии. Мужские причандалы у обоих были на месте, только маленькие очень.

- А вот это мужчина! – то ли еще не примирился с поражением, то ли до него еще не дошло, сказал офицер. Пытаясь стащить с злобной, жесткой и прямой как доска старухи юбку. Старуха оглушительно визжала. – Она их отец!

Увы, он ошибся. Это была женщина! И у нее как раз ничего такого на этот раз не было.

“Отец” всех народов и жирного женственного альфонса не сдавался. И показать благодарным зрителям свою мужскую доблесть, какой она сделала сих детей, не сумел.

- Насилуют! – визжала старуха, отбирая юбку. – Люди добренькие, чего ж вы смотрите так на меня, там же ничего нет, меня бесчестят среди бела дня, помогииите христиане добрые!

Там действительно ничего не было.

- Я буду жаловаться королю! Вы дорого заплатите за то, что там увидели! – рычала она, но это не помогло.

Она билась, как сумасшедшая, лишь бы прикрыть то, чего там не было. Наконец, она начала думать головой:

- Они ж ваших девок хватать начнут, бандиты оторванные, после того как мою красоту опаганят! – завопила она партизанам. Вернее добрым христианам, смотревших на бесплатный стриптиз как заговоренные, только что там глядеть? Нечего. – Что ж вы думаете, мной от бандитов откупитесь?! Если они старуху не пожалели, то подумайте, что же они с лошадками вашими сделают? – попыталась достучаться она до их жадности.

Толпа, наконец, пришла в себя. Люди начали хватать кто колы, кто топоры, кто чего под руки придется. Такого здесь еще не видели!

- Ошибочка вышла! Ошибочка вышла! – истерически кричал офицер, видя угрюмо надвигающийся лес колов и топоров. – Сейчас мы найдем настоящую женщину и настоящего мужчину!!! Всех осмотрим и среди вас найдем их и заберем, успокойтесь!!

Не надо было ему это говорить. Все сразу поняли, что это за люди. И чего им надо, извращенцам проклятым!

Мужчины лупанули солдат и штатских среди них колами так быстро, что те еле унесли ноги. Ох, солдат и били! Били так, что небу жарко стало.

- Сегодня они точно искать больше женщин не будут! – довольно сказала я Мари. – Им хватило и так!

- Да уж, не до женщин... – тихо сказала мне Мари, глядя как пытаются убежать на четвереньках солдаты, которых почему-то все называют бандиты, держась почему-то именно за то, что ниже ног, куда почему-то били. И топтали с редким сладострастием.

Подбегавших откуда-то редких шпионов и кричавших, что бьют не тех, что это государственное задание есть проверить и найти молодых женщин, тоже ловили и тоже били. С редким удовольствием.

Следующий подбежавший, наоборот, не кричал спасать солдат, а предложил, наоборот, позвать ближайший гарнизон, чтоб уничтожить этих распоясавшихся бандитов.

- На них девок и мужиков как раз хватит, – якобы сказал он тем же своим голосом из толпы, и потому его били особенно и долго, как он не уверял, что это не он крикнул.

Потом стали остервенело бить всех, кто выступал с какими-либо предложениями.

А потом тех, кто выступали.

После этого даже выступавших не было...

Глава 31.

Как не было мне весело, но я все же забрала маму оттуда.

Но всем уже было очевидно, что ярмарка закончилась ничем. Люди разъезжались.

Я шла мимо загонов, когда увидела плачущего конюха.

- Ну что мне с ним делать? Я не могу его пристрелить! Жаааакоо! – он глотал большие слезы, сидя под особо крупным и страшным загоном из врытых вопреки обыкновению столбов, стоявших сплошной стеной. Таких, что их не свалил бы и слон. Кончались они заостренными кольями. В одном месте было сделано окошко, в котором было нечто вроде большого стекла с чудовищной решеткой, вделанной накрепко, как наша собственная бронированная дверь, в загон. Покупатель мог видеть сквозь решетку, но зверь внутри вырваться сквозь нее вряд ли сумел – она стояла на чудовищных чугунных столбах.

Это был загон для хищников.

Конюх сидел и плакал, сопливя и смахивая слезы, текущие по чумазой голове.

- Что случилось? – я тихо подошла к нему.

Он поднял на меня заплаканные глаза.

Но, увидев, что я не издеваюсь, а, наоборот, в моем голосе ласка и сердечность, и встревоженность юной девчонки, только молча с отчаяньем показал на загон.

И ничего не сказал.

Выплакаться девчушке было бы для взрослого человека лучше всего. Девушка утешит, и не осмеет, и поймет, и почует всем сердцем горе.

Я осторожно привстала, заглядывая в загон для тигров, волков и медведей, чтобы унять рыдания этого похожего на большого ребенка усталого трудового человека, и увидела там... лошадку.

- Что?!

Я даже привстала на цыпочки.

- Хозяин приказал его убить! – с отчаяньем сказал конюх и по щекам его снова потекли злые слезы. – Он такой красавец!

Я бы не сказала, что это был красавец. Весь грязный, израненный, в струпьях, шерсть и грива скомкана, слиплась, заплелась, в крови, в паразитах, почти без хвоста, худющее, злобное до безумия, до ужаса, до страха... Он дышал неистребимой ненавистью, все вокруг было просто окружено облаком его злобы, а, главное – глаза. Они были просто безумные, страшные, нечеловеческие... Исходя пеной, он был просто олицетворением желания убивать... Я поняла, что сейчас он просто слишком устал, что так слабо лупит все, что ограда лишь трясется, а до этого он явно тут все порушил и безумствовал... Он бил все с лютой ненавистью, тупо, упорно, но просто уже чуток устал или сделал передышку. Увидев людей, он начал творить такое!!! Загон, специально предназначенный для диких хищных животных, разламывала эта жалкая лошадка.

- Мой красавец! – всхлипнул конюх.

Надо быть объективным, – дрожа и ежась подумала я, отшатываясь от решетки и уговаривая себя посмотреть на монстра честным, открытым, непредубежденным взглядом. Он был просто огромен по росту, но его ужасающая худоба, тонкие, высохшие, изможденные ноги делали его похожим скорей на Дон-Кихота, чем на лошадь, точнее, на скелет лошади Дон-Кихота. Мой Тор был просто гигантом среди лошадей. Но этот был минимум на голову его выше. По росту это был просто слон, а не конь, огир какой-то. Выродок! Но его худоба делала этот рост не бросавшимся в глаза. Это было просто чудовище по росту.

Будучи человеком и справедливым, я, мелко дрожа в уголочке решетки и наблюдая из уголка, наконец, нашла в нем положительную черту. На которую, наверно, указал хозяин, когда сказал, что он хороший. Это было упорство. Чудовищное, дьявольское, упрямое упорство, с которым он методично доламывал сверхкрепкий загон, несмотря на то, что сил у него уже не было, пыша такой черной злобой, что даже мне было страшно, внушало уважение. Он устал “до изнемогу”, но все же собирался и бил, бил, бил, ненавидя и круша все вокруг.

Восторг охватывал меня.

Еще одной выдающейся, исключительной, неповторимой и даже поистине единственной в мире была его ярость. Поистине, она у него была исключительной и потрясающей. Такой ярости, еще и закостеневшей в безумном бешеном упорстве, мне просто не приходилось видеть. Она была самой большой в мире.

Он мне даже понравился. Люблю исключительных.

Еще одной выделяющей его среди подобных особей была его злоба к людям. Она была выдающейся. Я видела загнанных в клетку леопардов, видела бешеную пантеру, видела обезумевших тигров, у которых убили малыша, видела наконец людей! Но такого я еще не видела. Упорная злоба, горевшая в его глазах, была страшной и бездонной, а вовсе не поверхностной, как у обычных людей. Ничто, видимо, не могло бы поколебать ее, точно это была сама его сущность, его стремление, его сила жить. Никакая сила в мире не могла бы свернуть его с этого пути. Он словно был ею, словно эта злоба к людям была разумом; этот чудовищный блеск напоминал упорный, нечеловеческий, изворотливый ум, направленный против на зло людям. Я хочу сказать, что его злоба не была преходящей поверхностной, что может схлынуть с усталостью – она была тяжелой, давящей, идущей из каких-то бесконечных глубин существа, осознанной и непреклонной. Он ненавидел всех людей каждым своим дыханием не только сейчас, но и уже до самой своей смерти, каждым вздохом...