Новый Мир ( № 1 2012) - Новый Мир Новый Мир

Но с тех пор не дает мне покоя одна не мысль даже, а ощущение. В свое время мне довелось видеть, что бывает с человеком, когда на него падает большой груз. И с Витьком вполне могло бы случиться почти то же самое. Неужели он не понимал, чем рискует? И ради чего? Не знаю, сколько ловкая пара сумела выручить за похищенные бананы, но вряд ли это были слишком большие деньги.

Особенно нелепой кажется эта история сегодня, когда дефицитные некогда бананы лежат в любом задрипанном ларьке по самым демократическим ценам. А о том, что оставшиеся бананы в продажу так и не поступили, а были реализованы с заднего крыльца, подробно рассказывать вряд ли стоит.

Морячок

Леше Моряку лет около пятидесяти, а быть может — и меньше, возраст у людей нашей профессии определяется с трудом. Взяли его на место ушедшего Сани Трамвайщика. Редкое дело, Саню не уволили, он действительно ушел сам. Решил бросить пьянку и вернуться в трампарк, сначала сцепщиком, а там, глядишь, и снова вагоновожатым. Подшился, отработал положенные две недели и уволился. На его место через пару дней пришел Леша Моряк.

Грузчики нечасто и неохотно рассказывают, кем они были в прошлой жизни. Но Леша не таков. Первым делом он представился:

— Мичман. На подлодке служил, на атомной. Сейчас в отставке, нашего брата в сорок пять на пенсию отправляют. Пенсия большая, все тип-топ, только я так не могу. Мне дома у телевизора киснуть неинтересно. Вот и пошел к вам, подразмяться…

Мужики кивают: в грузчики по каким только причинам народ не попадает.

— Я пенсию жене отдаю, пусть тратит, а это себе, на пиво. Это мое, она и не спрашивает, сколько мне тут платить будут.

Мужики кивают: это хорошо, когда жена не спрашивает…

— Я весь свет объездил, две кругосветки за плечами…

Мужики кивают.

Раньше наши беседы были обстоятельно неторопливы. Вспоминали, кому где и что досталось выпить на халяву, какая случалась пруха или непруха, как начальство, бывало, привязывалось к людям и портило жизнь. Теперь разговоров нет, есть Лешин монолог.

— Глубина сорок метров, вроде бы и небольшая, а попробуй выплыви. И вода холодная, Баренцево море — это тебе не Карибы. Меня командир первым послал. Ты, говорит, мелкий, ты в торпедном аппарате не застрянешь. Главное, выплыви, а там уже подберут…

Но и у Лешки основная тема не как плавал и тонул, а что и где довелось выпить. Про блудливых адмиральских жен, которые требуют у мужа самых статных моряков якобы для выполнения работы по дому, а на самом деле для постельных утех, про всякого рода самодуров с большими звездами на погонах. Героем всех рассказов неизменно был сам Леша.

— Этого адмирала весь флот знал. Он, как в запой уйдет, останавливает первого встречного моряка и заставляет с ним по ресторанам ходить. А меня в поезд с собой взял, и мы всю неделю из вагона-ресторана не вылазили. Во Владивосток приехали, он говорит: “Молодец, мичман, свободен!” — а я отвечаю: “Товарищ адмирал, мне на службу надо возвращаться, а у меня ни денег, ни документов”. — “Где служишь?” — спрашивает. — “В Северодвинске!” А мы с ним во Владивостоке! В общем, привел он меня в штаб флота, и мне там документы проездные выдали, командировочные и справку, что я выполнял особое задание командования.

Мужики кивают. Лишь однажды я наклонился к Сане Хромому Глазу, который, пока не спился, плавал на рыболовецких судах, и тихо сказал:

— Вроде бы я эту историю прежде слыхал…

— И я слыхал.

— А вот еще… — Леша Морячок неостановим.

Грузчики начинают работу в семь утра, за час до открытия универсама. Работа простая и привычная: убрать из зала опустевшие контейнера и поддоны, вывезти во двор ящики, прикатить фасовщицам потребное количество масла, сыра и вареной колбасы, приволочь из морозильника на оттайку десяток говяжьих полутуш. Еще нужно зарядить на работу лоточника и сочную женщину (так называют продавщицу, которая неподалеку от касс торгует соками в разлив). Рыбница тоже ждет на рыбную оттайку брикеты хека и минтая… Короче, с утра прохлаждаться некогда.

Но в этот день все пошло наперекосяк. Едва бригада появилась из раздевалки, ее встретил радостный вопль Нилки:

— Ой, вы поглядите на нашего моряка! Ну-ка расскажи, где ты плавал, в каком стакане. Ведь я думала, он и вправду на флоте служил, пенсию хорошую имеет, а вчера в отделе кадров его трудовую поглядела. Всю жизнь грузчиком по разным магазинам, вот ведь брехун!

Нилка хохотала, как умеют только громогласные хохлушки, — звонко, неудержимо. И ничуть ее не смущало, что никто веселья не поддерживает, грузчики смотрят мрачно и неприязненно.

Бурно отреагировал только сам Леша. Лицо его скривилось, казалось, он сейчас заплачет, но вместо этого он закричал что-то бессвязное о том, что Нилка не имеет права, что он будет жаловаться… Побежал наверх, в отдел кадров, где еще никого не было (кадровики и бухгалтеры начинали работу в девять). Тем не менее Лешка где-то разжился листом бумаги и тут же написал заявление об уходе, которое и вручил Нилке.

— Вот еще!.. — отреагировала нимало не смущенная Нилка. — Сначала две недели отработай, а потом — проваливай!

Нилка — молодая баба яркой внешности, бездетная офицерская жена. Муж ее из прапоров к сорока годам дослужился до лейтенантов. Полное Нилкино имя — Нинель. В качестве цербера, стоящего у задних дверей универсама, она была идеальна. Вот и все, что я о ней знаю, а больше там и знать нечего. Человеческие чувства для эстакадницы — излишняя роскошь.

Перекуры в этот день проходили в угрюмом молчании. Лешка сидел в сторонке, сопел, насторожено ждал насмешек. Грузчики молчали.

Подвальщик Боря, выбравшийся посидеть в компании, попробовал было отпустить в Лешкин адрес пошлую шутку, но грузчики не отреагировали, лишь Толик Рецидивист спросил как бы между прочим:

— У тебя челюсть нормально зажила?

Боря все понял и быстро скрылся в своей норе.

Когда работаешь через день, две недели пролетают как одна. К этому сроку Леша забыл о написанном заявлении, а Нилка, понимая, что у нее и впрямь могут быть неприятности, хода бумаге не дала. И наконец настал момент, когда неспешный разговор ни о чем был прерван Лешиной скороговоркой:

— Это что, у меня и не такое было. Мы тогда на Кубу пришли с дружественным визитом…

Мужики кивнули: бывает…

Гречка!

Крупы в универсам привозили либо в заводской фасовке, либо в мешках по сорок килограмм. Килограммовые пакеты с крупой были собраны по восемь штук и обернуты упаковочной бумагой, а иногда еще перевязаны веревочкой. Разгружать их было не тяжело, но долго и муторно. Грузить мешки оказывалось не в пример тяжелее, но и быстрей. Навалил на тележку пять-шесть мешков, привез в отдел, скинул на поддон.

Ассортимент круп был невелик и разнообразия не признавал. Манка, пшено, пшеничка, горох двух видов, ячка, перловка… рис дробленый и круглозерный — все это бывало в продаже всегда. Как раз в ту пору появился длиннозерный рис. По мне, так он хуже обычного, но покупатели бросались на новинку и расхватывали его очень быстро. Однажды привезли два мешка искусственного саго, которое потом целый месяц не могли распродать. Я купил на пробу пакетик… — гадость страшенная, а стоит дороже прочих круп. Чечевица жила лишь в воспоминаниях людей старшего поколения, а о таких вещах, как нут или кус-кус, никто в ту пору и не слыхивал.

Бакалейные товары, в отличие от гастрономических, дешевы и недефицитны. Ажиотажный спрос возникает редко, разве что сахар и дешевая карамель в пору борьбы с алкоголизмом бывали с перебоями. Лишь однажды, когда по городу пронесся слух, будто соль подорожает в несколько раз, в один день с прилавка смели четыре тонны соли. На следующий день (по счастью, это было не в мою смену) соли привезли целый фургон, народ успокоился и вновь стал покупать в среднем по сто килограммов соли в день.

Но был продукт, чрезвычайно популярный в народе и почему-то бывший страшным дефицитом, — гречка.

Судя по названию, гречневая крупа приехала на Русь из Греции веке примерно в девятом, возможно, во время походов вещего Олега. Позднее товары из Греции называли грецкими, а еще позднее — греческими. Популярность греча зарабатывала с трудом. Еще в XVII веке в русских травниках можно было прочесть: “Гречневые крупы, сваренные в мясной ухе, яство доброе, а в прежние годы их в брашно не брали, а токмо скотину кармливали”.