Тотем Человека - Анатолий Герасименко

Он врал?

Он ошибался.

Кажется, так принято говорить о тех, кого любишь.

Дина привычно обвязалась веревкой, растворила окно, задом полезла наружу. Должно быть, потешный вид, если смотреть с улицы. Девушка лезет попой вперед из окна, осторожно, поскальзываясь на карнизе, провожаемая взглядами голубей. Дине казалось, что зад ее заслоняет собой весь мир, будто флаг, который она вывешивает в знак презрения к этому самому миру. 'Чудовище — жилец вершин, с ужасным задом, схватило несшую кувшин, с прелестным взглядом…' Никогда не понимала, у кого в этом стихотворении ужасный зад… ай, скользко, черт… а у кого — взгляд… ведь если узел развяжется, ну всего лишь на минуту ослабнет, а я оступлюсь… то полечу вниз этаким винтом, раскручиваясь по мере приближения к земле…. а, нет, еще сначала повисну… повисю… повишу… пока узел будет скользить к смерти… а я буду качаться, как маятник… а уже потом узел развяжется… а какой, интересно, звук получится, когда… наверно, похожий на то, какой бывает от молотка, когда мясо отбиваешь… от шипастого такого молотка… и еще… черт, подмышкой тянет, неужели узел… и еще интересно — при ударе подкинет вверх, или сразу шмяк, и все, лежать? 'Она качалась, точно плод, в ветвях косматых рук…' Будь что будет — ногу, тяни ногу, и руками, руками за стенку держись…

Ах!

Схватил меня, с прелестным взглядом. Тащит. Можно стравить веревку. Уже все, уже за талию держит… каково ему, ведь он ходить почти не может… кряхтя, кряхтя… как это неэротично — кряхтеть, но переваливаться через подоконник тоже ведь как-нибудь нужно… Тотем, как это уродливо выглядит… с ужасными задом… блин… хорошо, если правы авторы детективов, и наверх никто-никто никогда-никогда не смотрит… а ведь веревка-то осталась снаружи…

Все.

— Ну, здравствуй, — сказал он, как обычно.

Они стали целоваться, уже по-настоящему, и Дина думала, как тяжело будет идти обратно.

Затем он расстегнул на ней блузку.

— Прямо сразу? — спросила Дина с выражением, которого сама разгадать не смогла.

— Да, прямо сразу, — уверенно сказал Черный.

— Помоги тогда…

Из окна веяло свежестью, и недавним дождем, и от ее одежды тоже пахло дождем, и бетоном, и уличным воздухом.

Потом они лежали на твердом прохладном полу. Из окна дул ветер. Тот самый ветер, который едва не скинул ее на асфальт.

— Ноги как? — спросила Дина.

— Нормально, — ответил Черный.

Дина глядела вверх. По потолку короткими перебежками шныряла муха. За окном на перевернутом небе плыли облака. У них оставалось примерно сорок минут, а потом нужно лезть обратно, вытягивать веревку, выходить из сто второй квартиры, прикрыв дверь так, чтобы она казалась целой, и ехать домой.

Но сначала можно поговорить.

Только не о Тиме.

И не о Саше.

И не об Отделе.

И не об Ирландии, великий Тотем, только не о ней.

Нужно искать простые темы для разговора. Совершенно невинные, ни к чему не обязывающие темы. Ну, например…

— Все-таки, зачем ты нужен ворону? — спросила Дина, тут же пожалев об этом. Нашла, о чем говорить, ничего не скажешь.

Черный долго молчал.

— Так, ерунда, — сказал он. — У богатых свои причуды.

— А-а, — сказала она. — И что за причуды?

Черный повернулся набок и обнял ее. Правая рука протянулась вдоль тела, а левую он подсунул Дине под шею. Получилось очень уютно, как будто она была ребенком в его объятиях. Дина ничего не могла с собой поделать. Дина замурлыкала.

— Потом расскажу, — сказал Черный.

Дина завозилась, устраиваясь поудобнее. Ей было тепло.

— Люблю тебя, — пробормотала она.

Глава 2

Делайте, что хотите

Когда звонит начальство, это ни с чем не спутаешь. Можно ошибиться, если ждешь звонка, чтобы назначить свидание: поднимаешь трубку, а там всего лишь социологический опрос. Бывает так, что, наоборот, думаешь — звонит любимый, насчет клуба, танцев и так далее, а на проводе оказывается мама. Можно даже превратить телефон в подобие оракула. Угадаешь, кто на связи — повезет сегодня, не угадаешь — не повезет.

И только начальственный вызов угадывается безошибочно. Вот главные признаки того, что звонит руководитель: за секунду до звонка вы расслаблены, благодушны и полны оптимизма; при первой же телефонной трели все внутри вас будто превращается в ледяной студень; когда вы подносите трубку к уху, то воздух становится густым, как манная каша, и таким же отвратительным на вкус; а голос, который вы слышите — о, должно быть, таким голосом инквизиторы приговаривали проштрафившихся еретиков к очищению огнем — этот голос лишает вас остатков воли, наполняет безумием, обращает в беспомощное насекомое.

Как правило, этот голос произносит три слова:

— Зайдите ко мне.

Саша никогда не гадала, кто звонит. Служебным телефоном пользовался только Майор. Остальные сослуживцы, даже старшие по званию, предпочитали звонить на мобильный. Майор вызывал ее по внутренней связи. Этим он, во-первых, подчеркивал разницу в положении — не намерен он болтать с подчиненной, как мальчик, по сотовому — а, во-вторых, показывал, что для него слишком большой труд взять из ящика стола Сашино личное дело, где, среди прочего, указан номер мобильника. Поэтому, когда прозвучал звонок, Саша ни секунды не сомневалась в том, что ее ждет. Несмотря на это, она успела пройти через все стадии — напряжение, ожидание неизбежного, страх, отчаяние — прежде чем услышала голос Майора:

— Зайдите ко мне, Кравченко.

Саша облизнула губы, прошептала: 'Есть', - и нажала на рычаг.

Восемь шагов по кабинету. На ходу оправить юбку. Двадцать шагов по коридору до лестницы. Приладить волосы, приструнить выбившуюся прядь. Три лестничных пролета вверх. Держать спину прямо, не размахивать руками, следить за дыханием. Еще четыре шага до двери, обитой древним, вонючим дерматином. Стучать не положено. Майор считает, что, если подчиненный стучит, прежде чем войти, то подозревает начальство в непотребстве. Начальство не может заниматься непотребством. Оно — начальство.

Саша без стука вошла в кабинет и застыла по стойке 'смирно'. Майор — старый, рыхлый, с одутловатым, чисто выбритым лицом — изучал ее с минуту, потом буркнул:

— Садитесь.

Саша примостилась на краешке стула. В кабинете пахло затхлой бумагой и дешевым одеколоном. Как только Саша села, Майор словно бы утратил к ней интерес. Начал перекладывать с места на места старые подшивки, пробежал взглядом через приспущенные очки какой-то документ, хлопнул по пачке распечаток дыроколом. Очки, маленькие, щегольские, без оправы, до странного уместно выглядели на грубой майорской морде. Саша смирно ждала, понемногу успокаиваясь. Она даже попыталась представить реку, но вспомнила наставления Лео и собралась. Надо бороться, а не плыть по течению. В конце-то концов, ну что такого, просто разговор с начальством, дело житейское, обычное. И вот когда она успокоилась окончательно, и даже почувствовала к Майору что-то вроде симпатии: сидит тут день-деньской, бедняга, света белого не видит со своими бумажками… тогда-то Майор и сказал, глядя в угол: