Холодный поцелуй смерти - Сьюзан Маклеод

В толще стекла появилась картинка — комната, похожая на ту, где мы находились. В комнате лицом друг к другу стояли Деклан и Элизабетта, а на столике между ними я увидела хрустальный кубок, до половины заполненный иссиня-красной жидкостью. Элизабетта протягивала Деклану тонкий серебряный нож — искуснее украшенный, чем у Малика, и с уже окровавленным острием, — и улыбнулась. На ее остреньком личике — в данный момент юном — читалось предвкушение. В ответ Деклан тоже улыбнулся — вокруг синих глаз собрались веселые морщинки, — взял нож, а затем протянул руку над кубком и стремительным, едва уловимым движением рассек плоть вдоль вены, взбугрившейся синим жгутом под белой ирландской кожей. Темная кровь потекла из раны, смешалась с той, что уже была в кубке.

— Они заключили соглашение помогать друг другу, вместе проливать кровь, — сообщила мне на ухо Ханна.

Деклан поднес ко рту Элизабетты свое окровавленное запястье, она ответила ему тем же, и они хором заговорили — губы двигались одновременно и одинаково. Затем с уверенностью участников давно знакомого ритуала они впились друг другу в запястья и принялись сосать.

— Это они договариваются делиться трофеями, — пояснила Ханна хрипловатым полушепотом.

— Трофеи — это, значит, я, то есть я-сида, — сказала я, маскируя бесстрастным тоном охватившие меня дурные предчувствия.

Картинка заколыхалась и исчезла. Я повернулась к Ханне:

— Славное кино, Ханна, но ведь на самом деле в нем нет ничего сенсационного.

— Возможно, однако мне кажется, всегда лучше знать, что замышляет враг, даже если знание всего лишь подкрепляет подозрения. — Она показала рукой на сумку на диване. — Тогда не станешь жертвой лживых обещаний.

Ах да, Элизабеттин «подобающий туалет». Я шагнула к сумке, расстегнула молнию — внутри зазвенело, — и открыла ее. Вытащила то, что лежало сверху: золотой ошейник с пристегнутой к нему длинной массивной золотой цепью. На такой цепи хорошо фуры буксировать. Кончалась цепь широким золотым браслетом. Я покривилась:

— Надеюсь, это не инвентарь для бандитских разборок.

— Посмотри, что там еще, Женевьева.

Я вытащила остальное — разукрашенное чеканкой цельнометаллическое золотое бикини, из которого получился бы отличный пояс верности, если бы вместо кожаных завязочек приделать висячие замки. К золотым трусикам крепился шлейф из красной материи — двигаться в таком сооружении попросту опасно, того и гляди наступишь и полетишь кувырком, да и скромности шлейф не прибавлял. Где-то я это все уже видела… Когда я представила себе, как надену всю эту дребедень — золотое бикини, металлический ошейник, цепь, — в голове вспыхнул кадр из культового фильма: пленная принцесса, прикованная цепью к своему жирному, в складках, хозяину-инопланетянину.

— Значит, Элизабетта хочет, чтобы я убила Малика. — Это было утверждение.

Ханна захихикала:

— Вот что она сказала: «Убей чудовище, и я приму тебя и твоих друзей в свой кровный клан с распростертыми венами». Конец цитаты.

— С распростертыми венами. — Я поджала губы. — Необычный оборот.

— Это один из любимых фильмов Элизабетты, а Роза известна пристрастием к цепям… — Ханна пожала плечами. — Элизабетта решила, что такой наряд будет в самый раз. Ты же понимаешь, что она имеет в виду.

— Да. Элизабетта предлагает свое покровительство, если Роза убьет Малика и принесет ей клятву верности. — Я подняла металлический ошейник — даже с моими нынешними вампирскими силами штуковина была тяжелая. Наверное, позолоченная сталь. — Само собой, если бы Роза согласилась и была действительно вампиршей, как рассчитывает Элизабетта, она привела бы с собой сиду. — Я криво ухмыльнулась. — Парадокс в том, что Роза не вампирша, так что старушка Лиз крепко обломится.

— Значит, ты отвергаешь ее предложение? — уточнила Ханна, — казалось, ей даже не очень интересно услышать ответ.

Я изо всех сил состроила гримасу, означавшую «Что я, дура, по-твоему?».

— Слушай, Ханна, даже если бы я действительно была Роза, чем верить Элизабетте, лучше сразу удавиться!

— Я же говорила, — печально улыбнулась Ханна, — мы с тобой понимаем, что жизнь полна опасностей.

— И я одна не смогла бы все предусмотреть. — Я прищурилась. — Если ты хочешь получить яйцо Фаберже в благодарность за утечку информации — даже не мечтай. Лучше скажи мне что-нибудь, чего я и вправду не знаю, например, зачем тебе яйцо?

— Яйцо Фаберже — большая ценность, Женевьева. — Ханна лукаво приподняла идеально выщипанную бровь. — Ты наверняка посмотрела в Интернете.

Я осклабилась, понимая, что улыбка вышла фальшивая — одними губами, — и махнула рукой в сторону стекла, снова ставшего прозрачным.

— Я же говорила, подобное шпионство — фокус, не более того. А в Интернете я смотрела не только про яйцо. Ханна, для тебя же такие деньги — капля в море. У тебя личный капитал — как бюджет небольшой африканской страны!

Ханна огладила ладонями бока и кокетливо взмахнула ресницами:

— «Нельзя быть ни слишком богатым, ни слишком худым» — так ведь говорила эта американка, герцогиня Виндзорская?

Я подробно оглядела ее роскошные изгибы:

— Быть слишком худой тебе явно не грозит, так что хватит шутки шутить. Яйцо тебе нужно не потому, что оно дорого стоит, а если бы я хотела его продать, то, откровенно говоря, справилась бы и сама.

Ханна сцепила пальцы, а потом, глубоко вздохнув — с риском выскочить из бюстье, — кивнула, словно бы в подтверждение чего-то.

— Очень хорошо, я объясню, почему это так важно, но сначала хочу показать тебе кое-что еще. — Она снова подышала на стекло. — Это одно воспоминание, которое меня… расстраивает, но… в общем, увидишь.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Дымка развеялась, и в стекле появилась другая картинка. Сначала казалось, что я смотрю в телескоп не с той стороны, но потом картинка резко приблизилась, и в стеклянной панели стало видно две фигуры в натуральную величину. Пятна свечей усыпали сводчатый каменный потолок у них над головой и роспись на стене на заднем плане — унылый пейзаж и далекая скалистая гора. Фигуры стояли в круге, нарисованном красным на бетонном полу, по сторонам каменного стола, на котором лежало завернутое в саван тело. Саван прилегал плотно — было видно, что это тело женщины. Один из стоявших — Граф — поднял руку, на лицо ему, как обычно, падала светлая прядь, но он не двигался, как будто застыл, не закончив жеста. Холодные лазоревые глаза оценивающе глядели на вторую фигуру. Та опиралась на клюку, капюшон был отброшен, являя бесплотный желтый череп, а богатый лиловый бархатный плащ, ниспадавший до земли, не скрывал горба на спине. Ее я тоже узнала. Это была Древняя.